Лохос был неприступен с трех сторон. Для атаки годился лишь один путь, да и то с большой натяжкой: на северо-востоке, где приютившая город гора соединялась с соседним пиком длинной выгнутой полосой голого камня — Кефалонским гребнем.
Подъездную дорогу на юге взорвали защитники, и склон там изуродовали бледные шрамы свежих обрывов. За всю свою историю лохосцы еще никогда не шли на столь радикальные меры. Восстановить такую дорогу будет безумно затратно, если вообще возможно. Оборвав связь с внешним миром, люди фактически признали, что обречены.
Триархи держались чуть поодаль от Железного Владыки. По мере завоевания примарх мрачнел все больше и не желал ничьего общества. Ожидая приказов, но не осмеливаясь потревожить господина, Трезубец застрял в томительном состоянии между действием и бездействием. За спинами офицеров высились гигантские орудия Стор-Безашк, впереди расстилалась опустошенная долина Аркандия, а за ней маячил город и единственный оставшийся подход к нему.
— Они уже мертвы и знают это, — произнес Голг. В последние дни с его лица не сходила высокомерная улыбка, словно ее выжгли на коже.
— Их бессмысленное упорство достойно восхищения, — признал Харкор.
— А что бы ты сделал на их месте? — вмешался Форрикс. — Убивал собственных детей?
Харкор гадко осклабился и повернулся к собрату по Трезубцу.
— Эй, Голг! Кажется, наш первый капитан еще не понял, что за войну мы тут ведем!
Первый капитан оставил подколку без ответа.
— У них сильная позиция. Им нет нужды сдаваться.
— Им не победить, — бросил Харкор.
— Они заставят нас кровью заплатить за победу. Они это знают, мы это знаем.
— Это ничего не изменит.
Взгляд Форрикса скользил вдоль длинного и смертельно опасного хребта, походившего на спину огромного ящера. По бокам шла череда округлых выступов, разделенных почти отвесными скатами. В этих местах гребень достигал нескольких сотен метров в ширину, но чем ближе к краю, тем более ненадежными становились камни, грозя в любой момент сорваться в пропасть.
В середине гребень сужался буквально до дюжины метров. По всей его длине пролегала узкая дорога. В древние времена она расходилась на множество троп, которыми погонщики выводили скот на горные склоны, поскольку сам гребень вел в тупик — окруженную высокими отвесными утесами лощину. Когда Пертурабо закончил свою объединительную войну, под его надзором в горе был прорублен туннель длиной почти пять километров, что открыло путь в долину Делепон и дальше в Кардис.
Защиту гребня можно было назвать феноменальной даже до того, как Пертурабо с присущей ему изобретательностью занялся улучшением обороны. Во времена Молота Олимпии появились покатые барбаканы из бесшовного металла, сторожившие оба конца, — с виду они напоминали паланкины на спине ящера. Камень по сторонам от дороги был сточен и разглажен до зеркального блеска, что лишало потенциального противника возможности по нему взобраться, а посередине гребня возникла искусственная расселина глубиной в сто пятьдесят метров. Пересечь ее можно было только по подъемному мосту, ныне уничтоженному защитниками города. Искореженная конструкция нашла последнее пристанище на склоне, в полукилометре от основания башен.
Голг расхаживал из стороны в сторону, а Форрикс переместился к краю утеса, желая находиться как можно дальше от Харкора. По легенде будущего примарха, еще совсем юного, нашли где-то неподалеку отсюда, и там он впервые увидел Лохос. Насколько, должно быть, другим ему тогда предстал город… Ставшая фундаментом гора подверглась страшным истязаниям: некогда плодородная долина Аркандии выгорела дотла, льнувшие к ней деревушки и небольшие поселки еще дымились, а дамбы были разбиты. Где раньше стояла вода, остались лишь пустыри. Весь пейзаж обратился в черные руины, а воздух пропитался омерзительной вонью сгоревших трупов.
Пертурабо стоял в стороне от своих триархов — фигура, будто очерченная нитями дыма, поднимавшегося по всей Олимпии. По местоположению очагов Форрикс узнавал города, но его разумом всецело завладела бойня, и когда он пытался вспомнить их названия, они ускользали от него, как рыба, сорвавшаяся с крючка.
«А ведь когда-то в горных течениях водилась рыба», — неожиданно вспомнил первый капитан. Уже больше века подобные мысли не посещали его голову, и поразительная ясность пришедшего образа — маленькой голубой рыбешки, рассекающей чистую воду, — застала его врасплох.
В настоящее триарха вернул звук голоса Пертурабо.
— Приступай, Торамино, — громко и отчетливо произнес в вокс примарх.
Грянули орудия Стор-Безашк. Тысячи снарядов взметнулись в небеса и по дуге пронеслись над почерневшей Аркандией к стенам Лохоса. Из ослепительных вспышек распустились огненные облака, воздух затянула пелена каменной пыли. И лишь тогда грохот ударов прокатился по долине.
Пушки выстрелили снова, и снова, и снова, осыпая городские стены тоннами взрывчатки.
К Форриксу сзади подошел Харкор. Казалось, первому капитану от него никогда не отделаться.
— Стены хорошо держатся, — бесстрастно констатировал Форрикс, чувствуя необходимость сказать хоть что-то.
— Разумеется. Их же строил наш господин! — воскликнул триарх. — Должен сказать, занятно видеть, как наше мастерство разрушения сталкивается с нашим же мастерством фортификации. Никакая крепость не вечна, но будет интересно узнать, сколько протянет эта.
Форрикс взглянул на Железного Владыку. Примарх не проронил ни слова.
Он смотрел, как бомбардировка терзает его бывший дом. Стены разлетались фонтанами крошева, лавины обломков грохотали по горным склонам. Взрывались оружейные склады внутри бастионов. Триарху редко доводилось видеть подобное, но сейчас он чувствовал внутри лишь пустоту. Вскоре весь город объяло пламя, и только Кефалонский гребень остался нетронутым.
А в лощине собирались гранд-батальоны, которым предстояло его штурмовать.
— Разбирать город вручную — пустая трата людей. Нужно было разбомбить его из космоса.
Форрикс не сразу сообразил, что огласил свою потаенную мысль вслух.
Харкор усмехнулся и положил руку ему на плечо. Первый капитан напрягся в своем доспехе.
— Это демонстрация. Громогласное заявление Железного Владыки — что он возвел, он же может и низвергнуть.
Форрикс бросил на Харкора пристальный взгляд прищуренных глаз.
— Этот урок и тебе неплохо бы усвоить, брат, — заявил триарх.
По сигналу, которого никто из них не услышал, ударная группировка на дальнем конце горной долины пошла на приступ. Боевые кличи легионеров терялись вдалеке, сливаясь в сплошной воодушевленный гул. Солнечные лучи скользнули по полированной броне. А в следующую секунду расцвели первые взрывы.
Форрикс стряхнул руку Харкора и решительно направился к Пертурабо. Первый капитан знал, что не простит себя, если и дальше будет смотреть, ничего не делая, на падение Лохоса. Ему отчаянно требовалось стряхнуть меланхолию в бою.
Что бы ни произошло, день обещал быть долгим, а ночь за ним — и вовсе бесконечной.
Пламя, крики и дым.
Три неизменные величины в уравнении жизни Фортрейдона, чья сумма давала смерть.
Лохос горел. Жители в ужасе разбегались от своих неистовствующих сыновей, ибо Железные Воины убивали всех, кто попадался им на глаза. Люди падали ниц и молили о пощаде, надеясь, что родственные и дружеские узы остановят карающую длань Астартес. Они ошибались. Хоть город и был пристанищем стариков, женщин, детей и генетически ущербных калек, легионеры ни к кому не знали жалости.
Несчастных без разбора сгоняли к стенам и рвали на куски очередями реактивных снарядов. Дома предавали огню вместе с обитателями. Фортрейдон колебался перед каждым выстрелом и испытывал облегчение, когда его цель скрывалась из виду или гибла от руки другого воина. В какой-то момент он вообще прекратил стрелять, позорно дожидаясь, пока Занкатор или Фан закончат работу за него.
Так они вышли на площадь в стороне от богатых предместий внутреннего города. Здесь преобладали небольшие, но крепко сложенные домики. Огню, впрочем, было плевать, что на достаток, что на архитектурные изыски — он пожирал все одинаково жадно.
Космодесантники приблизились к первому зданию.
— Фортрейдон, Келлефон, сжигайте его и давайте дальше, — скомандовал Жальск.
Фортрейдон выбил дверь одним ударом сабатона. Келлефон действовал четко и быстро, все движения были отточены бесконечными тренировками, и неважно, что сейчас он уничтожал не кошмарных ксеносов, а беззащитных горожан. У порога дома он вскинул огнемет, затем чуть приопустил его и заглянул внутрь.
— Шевелитесь! — прикрикнул сержант.
Прикрывавший Генуса сбоку Фортрейдон обвел болтером скромно обставленную комнату. По полу были разбросаны небогатые пожитки. Похоже, обитатели готовились к завтраку, когда началась атака, и они бежали. На глиняной доске так и остались три куска хлеба-псами, мука рассыпалась белым пятном, а на плетеном коврике лицом вниз лежала кукла. Несмотря на все посулы Империума, с его приходом жизнь простых людей не особо-то и улучшилась.
Не увидев никого, Фортрейдон повернулся к собрату.
— Почему ты медлишь?
— Я вырос в похожем месте, — тихо ответил Келлефон.
Горелка на его огнемете злобно шипела. Вдруг он резким движением погасил ее и опустил оружие стволом к полу.
— Нет, — произнес легионер.
— Что? — переспросил Жальск. Его стальной голос потрескивал на вокс-решетке шлема.
— Так нельзя, — сказал Келлефон. — Эти люди нам не враги.
— Делай, что сказано, — мрачно потребовал Жальск. — У нас четкий приказ — убивать всех, не щадить никого. Мы должны преподать урок.
— Не буду. Урок уже получился более чем доходчивым. Пора остановиться. Сейчас.
— Живо!
— Нет, — повторил Келлефон и медленно, чтобы никто не принял его действие за внезапный порыв, вытянул руку в сторону и отбросил огнемет.
Отделение застыло в смятении. Братья молча смотрели друг на друга.
— Он прав. Так нельзя, — раздался голос Бардана.
— И ты туда же? — зарычал Занкатор. Напряженный, как струна, он жаждал хорошего боя, и теперь его инстинкты убийцы наконец почуяли выход. Он отложил болтер и вынул кинжал. Ясерону не нравились легкие смерти.
— Вы что творите? — В голосе Жальска зазвенело нечто, похожее на панику.
— Я согласен с Келлефоном, — сказал Дентрофор и встал рядом с братом.
— Неужели вы думаете, что господин, приговоривший свой родной город к смерти, вас за это по головам погладит? Из-за вас мы все окажемся на плахе! — Жальск попытался вразумить товарищей.
— Лохос никогда не был ему домом, — возразил Келлефон. — Нам всем хотелось так думать, хотя он сам снова и снова говорил, что это не так. Но здесь мой дом. Легион изменился. Это не наш путь. Куда подевалось наше милосердие? Взгляни на Фортрейдона. Неужели ты хочешь, чтобы он закалял в себе железо, думая, что мы — бездушные чудовища? Честь рождает железо! — Легионер поднял руку и обвел ей окрестности. В начале улицы показалась толпа вопящих гражданских, но, увидев Железных Воинов, он припустили прочь. — А где в этом честь?
— Такова воля примарха, и мы обязаны ее исполнить. Его слово — закон для нас. Подчинись или умрешь.
Но болтер сержант так и не поднял.
— Я же слышу, ты колеблешься, Жальск, — сказал Келлефон. — Откуда ты родом? Из Ирекса? А знаешь ли ты, что двадцать восьмой гранд-батальон сделал с Ирексом?
— Это не важно! — рявкнул Занкатор. — Все это не важно! Дело тут не в Олимпии или Императоре. Это вопрос чести. Отвернувшись от своих сыновей, Олимпия опозорила нас и сполна заслужила эту кару. Если не исполнить приговор, что будет с нашей честью? С нашей силой? Мы же станем посмешищем!
— Лучше так, чем превратиться в монстров, — ответил Келлефон. — С каких пор мы уподобились головорезам Кёрза?
— Послушай Занкатора, — едва ли не взмолился Жальск. — Забудем о том, что здесь произошло. Сейчас у нас есть приказ, а после Пертурабо здесь все отстроит. Олимпия будет жить.
— Как ты можешь так говорить, когда за черным дымом трупных костров не видно солнца?
Фортрейдон и Удермайс нерешительно озирались, разрываясь между двумя уже явно враждебно настроенными группами, на которые разваливалось отделение.
— Сомнения естественны, брат, — продолжал взывать к разуму Жальск, — но и только.
— О сомнениях речи уже не идет, — не скрывая удовольствия, сказал Занкатор. — Этот любитель огонька перешел черту. Он предал нашего господина.
«Предал»… Одно слово будто заглушило весь хаос погромов, и даже неспокойный воздух, казалось, замер, услышав его.
— Он такой же изменник, как и жители этого города, — продолжал Ясерон, выступая вперед с ножом наизготовку.
— Что ты делаешь? — спросил Жальск.
— Что должен.
С этими словами Занкатор сорвался с места и врезался в Келлефона, уже вынимавшего из кобуры болт-пистолет.
— Прекратить! — вскрикнул сержант. — Я приказываю!
— Не тебе здесь приказывать. — Дентрофор открыл огонь и сразил Жальска прежде, чем тот успел отреагировать.
Фан выстрелил в ответ, изрешетив нагрудник Месона. Его тело, раздираемое внутри доспеха реактивными болтами, дергалось, как тряпичная кукла, забрызгивая кровью всех вокруг. На самого Андоса ринулся Бардан и выбил болтер у него из рук, одновременно занося для удара боевой нож.
Фан успел увернуться. Раздался скрежет металла по металлу, и клинок оставил длинный шрам на его керамитовой броне.
— Остановитесь! Хватит! — в отчаянии завопил Удермайс, пятясь от сцепившихся братьев.
Он попытался оттащить сначала Бардана, потом Фана, но все как-то неловко, неуверенно, понимая, что вступиться за одну сторону значило обречь другую.
Фортрейдон переводил оружие с одной пары дерущихся Железных Воинов на другую.
Занкатор впечатал Келлефона в стену и принялся бешено колоть его в сочленения брони, стараясь пробить металл и поддоспешник. Огнеметчик же упер ладонь под визор шлема брата, отводя назад его голову. Ситуация сложилась патовая — ни одному не удавалось одолеть другого. Ясерон захрипел от прикладываемых усилий.
Взгляд Фортрейдона метался между противниками. От смрада дыма и крови, что просачивался даже сквозь решетку шлема, у него перехватывало дыхание.
Железные Воины пришли сюда по приказу Пертурабо. Молот Олимпии вновь оправдывал свое имя. Фортрейдон вспомнил время, когда его только призвали в легион. Звон испытательного оборудования, возвещавший, что он достоин… Слезы матери и плач других женщин, чьих сыновей забирали из домов… Взросление без братьев и отца…
Он вспомнил… гордость. Он помнил, как впервые надел силовой доспех и познал честь служить примарху. Помнил, как обрел небывалую силу, как сражался и побеждал тварей из самых темных кошмаров. И это будущее ему подарил Пертурабо.
Внезапная злость толкнула его вперед. Люди вроде Келлефона погубят все это, из-за них человечество останется слабым и расколотым. Фортрейдон поднял болтер и приставил его сбоку к голове Келлефона.
Занкатор разразился жутким хохотом.
— Ты всегда был слаб, Генуе.
Но огнеметчик не сдавался.
— Что с тобой, парень? Разве ты не видишь — это не наш путь!
Фортрейдон сильнее прижал болтер к его шлему.
— Железо внутри, железо снаружи, — сказал он и выстрелил.
Тело с глухим лязганьем рухнуло на землю. Занкатор брезгливо пнул его ногой.
Вардан получил серьезные увечья. Фан лежал мертвым. Удермайс стоял в одиночестве, скованный шоком.
— И не мечтай, что я забуду это, — бросил ему Занкатор.
— Что делать с Варданом? — спросил Фортрейдон.
У него кружилась голова, в ушах стоял гул.
— Оставь. Если выживет, Железный Владыка с ним разберется. — Занкатор убрал клинок в ножны и подобрал свой болтер. — А нам нужно сжечь город.