Первыми посетителями нашего раскинувшегося под явором лагеря оказались деревенские мальчишки, а точнее, конопатый и его компания.

Как обычно, папаша Мулон сидел у шалаша и плел корзину. Я только что сбросил на землю целую охапку гибких прутьев, срезанных в лесах Мадры, и начал обдирать с них кору. Ребята окружили меня. Мне показалось, что смотрят они на меня с таким же любопытством, что и в прошлом году. Ведь для них цыгане — народ странный, таинственный, непонятный, и каждая встреча с этими бродягами так же интересна им, как и первая.

— А мы уж думали, что вы и не приедете, — сказал конопатый. — Еще думали, что засыплет вас снегом, но…

— А вы опять выросли из-под снега, как подснежники! — засмеялся другой пацан.

— Выросли, как черные подснежники, — тут же с подковыркой поправил его третий.

Я держал в руках еще не очищенный прут и не знал, что им ответить. Конопатый спросил меня:

— Где зимовали?

— В сарае, — тихо ответил я.

Все-таки видно было, что ребята явились сюда не с дурными намерениями.

От них первых я и услыхал не то быль, не то сказку про дикого коня. Правда, я не очень-то поверил им, потому что дикие кони здесь не водились.

— Твой Меченый и не сравнился бы с ним, — заметил конопатый.

— Меченый не успел как следует вырасти… — возразил я. — Он так и остался жеребенком.

Вспомнив про Меченого, я вдруг почувствовал, как мгновенно испарилась радость от возвращения под старый явор, как заскребли на душе кошки. Ведь за зиму я почти перестал думать о рыжем жеребенке, поборол в себе бесполезную жалость, а теперь все вспомнилось так ярко, будто не было этой зимы, будто Меченый и сейчас со мной…

Вот что мне рассказали ребята о диком коне.

Как-то поздней осенью несколько крестьян, возвращавшихся вечером с базара, заметили бегавшую по лугу лошадь. До сих пор никто из них не видал такой удивительной лошади — быстрой, стройной, красивой… Она, играя, металась по лугу, с диким ржанием вставала на дыбы, снова пускалась в галоп, будто летала по воздуху. Остолбеневшие крестьяне остановились, молча глядя на новоявленное чудо. Упругое тело лошади словно извивалось стальной пружиной; сильный круп, широкая грудь, гордо выгнутая шея — все говорило о силе, резвости и красоте. Кто-то из крестьян бросился к ней — разве можно упускать такую лошадь! — но не тут-то было: в тот же миг она яростно затрясла буйной гривой, заржала и стрелой унеслась в синие сумерки.

После этого случая и пошли по деревне разные слухи. Рассказывали, что не раз видели ее полевые сторожа, что не однажды гнались за ней пастухи и чабаны…

Очевидцы так расхваливали ее, что им даже не хватало слов. Люди, понимавшие толк в лошадях, говаривали, что такое благородное животное рождается раз в столетие и, если не сыщется героя, способного заарканить и объездить его, то, значит, никто и никогда не сядет на гладкий его круп.

Дикий конь стал притчей во языцех. Видели, как приходил он к стогам сена, но, еще издали учуяв запах человека, тут же мчался обратно в поле и там исчезал. А через несколько дней снова появлялся у стогов.

На посиделках и вечеринках в деревне рассказывали о диком коне самые невероятные истории. Не хватало в этих историях разве только того, что конь крылат.

В ту снежную зиму спустилось с гор много волков, и заунывный их вой часто слышался в деревне. Болтали люди, будто серые эти разбойники с торчащими вверх ушами погнались как-то и за диким конем.

Жил он тогда где-то за горой, а может, и за другой, в той синеющей дали, где между вершинами гор всегда плыли серые клочья тумана и куда никто еще не добирался. Там, в этих непроходимых балках, мерно плескалось безымянное озеро, а у озера паслось стадо диких, никем не объезженных коней. Но зима в тот год была такой суровой, что в поисках добычи голодная волчья стая добралась даже и до безымянного озера, никогда не видевшего ни льда, ни снега. Добралась и зарезала часть коней. Другие же кони не пожелали попасть на острые волчьи зубы, бросились в озеро и утонули. Один лишь молодой конь не захотел умирать. Не подпустил он к себе волков, не прыгнул в воду, а вихрем умчался прочь. Семь дней и семь ночей гнались за ним волки. Иные, выбившиеся из сил, погибали средь снежных сугробов, другие становились добычей собственных собратьев, но самые упрямые все гнались за конем. Он же не сдавался — мчался сквозь покрытые туманами неведомые горы, переплывал бурные горные реки, пока не примчался сюда, на это поле…

Время от времени руки папаши Мулона на минуту замирали, и он прислушивался к сказке про дикого коня. Потом под его поседевшими усами вдруг мелькала недоверчивая улыбка, и он вновь возвращался к прерванному занятию.

Когда ребята собрались уходить, он сказал им:

— Эх, пареньки, пареньки! Красивая сказка — ничего не скажешь, только вот диких-то коней в этих краях сроду не водилось. И ваш дикий конь, скорее всего, даже и не конь, а просто заблудившийся жеребенок…

Но как бы то ни было, эта диковинная сказка так опутала меня своей таинственной пряжей, что я не в силах был позабыть о ней. Как назло, то и дело представлялся мне этот прекрасный дикий конь. Вот бы взглянуть на него хоть одним глазком!

Когда я рассказал об этом Насихе и Рапушу, слепой призадумался и негромко сказал:

— Мир ведь велик, Таруно. Может, в нем и есть такой конь.

Насиху же, кроме цветов, сейчас ничего не интересовало, поэтому она, наверно, даже и не слушала мой рассказ.

Что же касается Базела, так у него на этот счет имелось особое мнение:

— Э, парень, под этим небом не было еще коня, которого бы я не видел. Нет на свете такого коня, о котором ты говоришь. А если бы и нашелся, я бы сам его оседлал.

— Ну хорошо… А если и впрямь его пригнали с далекой горы волки?

— Если бы его гнали волки, то они его наверняка догнали бы, и остались бы от него рожки да ножки. Так что делать нечего: ищи его только во сне. Понял?

И все-таки я никак не мог избавиться от неожиданного глубокого впечатления, которое произвел на меня рассказ ребят. По ночам я долго не мог уснуть, все ворочался с боку на бок. Едва закрою глаза, как встает предо мной дикий конь и говорит мне человечьим голосом:

«А ну, иди сюда, паренек! Плетут про меня невесть что, выдумывают разные небылицы, но ведь никто не верит, что я и в самом деле существую. Только ты поверил в меня. Так садись же на меня верхом. Всегда буду я только твоим».

Обманутый этим призрачным шепотом, я тут же просыпался: руки протянуты вперед — вот-вот коснусь шелковистой гривы коня!

Папаша Мулон, замечая, что меня мучают беспокойные сны, не раз говорил мне:

— Что с тобою, Таруно? Чего ты ищешь во тьме? Хватит ворочаться. Пора спать!

Спал я тревожно, часто просыпался, а однажды даже вышел из шалаша и, придя в себя только под звездами, страшно испугался.

Один за другим бежали дни. Сказка о диком коне и сам его образ, созданный неуемной моей фантазией, все больше и больше стирались из памяти. Я старался совсем о нем не думать, но по вечерам, когда спускался на землю прозрачный шелковый занавес, украшенный блестками звезд, и мои таборные друзья пели или громко болтали у весело потрескивающего костра, я втайне мечтал: вот-вот в синем сумраке вечера появится из-за той дальней горы дикий конь, промчится по дороге, промелькнет мимо наших шалашей… Пусть тогда все — и папаша Мулон, и Базел, и другие — убедятся, что дикий конь не сказка, не вымысел, что он существует наяву.

Но этого не случалось.

Иногда я вспоминал втихомолку о Меченом и, подойдя к старику, тихо, чтоб никто не услышал, спрашивал:

— Если бы наш жеребенок был жив, сколько бы ему сейчас было, папаша Мулон?

Старик отмахивался от меня, словно от назойливой мухи, и говорил:

— Эх, чего тебе только в голову не приходит! От него и воспоминания не осталось, а ты: если бы жив…

— А он бы сейчас вырос? — не унимался я.

— Конечно, вырос.

— А каким бы он стал?

— Таким же, как и все кони. Вот каким…

Папаша Мулон отвечал мне так уклончиво и безразлично, что я перестал засыпать его своими глупыми вопросами.

Но кто сказал, что не бывает на свете чудес?

Вот и со мной приключилось настоящее чудо, хотя оно, по правде говоря, вовсе не было чудом.