олодный голубовато-сиреневый сумрак лежал над землей. Сумрак морозного рассвета. Над восточным горизонтом трепетал едва заметный бледный, рассеянный отсвет. На западе земля и небо сливались в тяжелой черной неподвижности. С севера на юг плыли громады тяжелых туч. Некоторые из них спускались так низко, что задевали за вершины огромных деревьев. Горы все покрыты снегом. Огромные скалы чернеют в пустоте, мертво-немые и неподвижные. Везде и всюду мертвенно-пусто; нет ни звука, ни рева, ни шума звериных шагов.

Но постепенно бледный, рассеянный свет над горизонтом на востоке усилился. Небосклон начал медленно розоветь, а по краям облачных громад появился слабый золотистый отблеск. Там и сям тяжелый облачный покров начал разрываться; и в кратковременных просветах показывалась светлая синева небес. И хотя над равнинами и бездонными ущельями еще лежали синеватые мутные сумерки, но снежные вершины гор уже засияли легким пурпурным светом.

И вот горы и равнины каким-то чудом ожили, словно бледные лучи зари вдохнули жизнь в помертвевшую землю. В ветвях деревьев началось какое-то порхание, между стволами заскользили чьи-то тени. Из темных устьев горных пещер выползли мохнатые чудовища. Огромные кри-ри, распустив черные крылья, с легким свистом прорезали воздух. С одной древесной вершины донеслось кроткое воркованье, с другой — резкое карканье. Нежное блеянье дже смешалось с глухим ревом грузного мута. Раздалось разъяренное рыканье страшного мо-ка, жалобный, протяжный вой свирепых ла-и… Началась великая каждодневная битва за жизнь.

Из темного устья одной пещеры появились какие-то странные существа. Они столпились перед устьем, прислушивались, подмигивали друг другу, оглядывались. Некоторые присели на корточки, другие стоят на задних лапах и все морщат свои безобразные красноватые лица. Одни сжимают в передних лапах острые камни, другие держат короткие безлиственные ветки. Холодный северный ветер взъерошивает им шерсть, и они дрожат от холода.

Никогда еще ни земля, ни животные на земле не видели таких странных существ. Не знали их ни грау, ни мо-ка, ни даже белое светило. У этих существ были сильные косматые тела, живые блестящие глаза, рыжевато-черная шерсть и широкие сильные челюсти; они могли двигаться, встав на задние лапы, а передними размахивать во все стороны и хватать все, что захотят. Конечно, они были похожи на чунгов, но решительно были чем-то большим, нежели чунги, так как передние лапы стали у них руками; и они пользовались деревом и камнем так ловко и сознательно, как никакой другой чунг до них.

Но все же это были чунги. Это те же чунги, настоящие чунги. Во главе их большой стаи находится юный чунг. Юный чунг — самый прямой, самый сильный и смелый в целой стае; и все остальные чунги признают это и подражают ему во всем. Все считают его вожаком, и он вошел в их сознание, как Смелый чунг.

Близ него сидят Большой чунг и Старая пома, все еще прихрамывающая на заднюю лапу. Шкура у обоих поседела от старости, и в мускулах уже нет той упругости и силы, которая позволяла им выходить победителями из многих битв с крупными, сильными хищниками. Они тоже давно уже ходят на задних лапах, но долгое хождение зачастую утомляет их; и потому им трудно следовать за быстрыми и ловкими молодыми чунгами. Они тоже носят с собою по острому камню, не выпуская их даже тогда, когда начинают бежать на четвереньках. Они первыми открыли силу острого камня в борьбе с хищниками и своим личным примером научили этому и других чунгов.

Рядом со Смелым чунгом сидит одна молодая пома. Она не такая крупная и сильная, как Смелый чунг, но все же очень крупная и сильная и во всем остальном похожа на других пом в стае. Только шкура у нее имеет рыжевато-бурый цвет и блестит больше, чем у других пом, а туловище и ноги не так косматы, как у них. Этот рыжеватый цвет шерсти очень нравился молодым чунгам; и потому все молодые самцы отдавали предпочтение бурой поме. А когда она выросла и для нее пришло время выбирать себе пару, каждый самец хотел, чтобы она выбрала его. Они начали бить себя кулаками в грудь, реветь и наскакивать друг на друга; и каждый старался реветь как можно громче и страшнее, чтобы Бурая пома выбрала именно его.

Смелый чунг тоже хотел, чтобы она выбрала его, и потому тоже ударил себя кулаком в грудь и заревел. Его воинственный, вызывающий рев прозвучал мощнее и громче, чем рев других молодых чунгов. А так как он был самым сильным и смелым чунгом в стае, то никто не посмел вступить с ним в поединок, и Бурая пома выбрала его.

Она была последним детенышем Старой помы, у которой после нее уже не было детей. Но Смелый чунг не сознавал, что Бурая пома — его сестра, да и Бурая не знала, что Смелый — ее брат. Зато Смелый хорошо знал, что у нее скоро будет детеныш и что он не должен и не может расставаться с нею ни сейчас, ни после, когда ему придется заботиться о новорожденном и о его матери. Он знал, что она значит для него гораздо больше, чем Большой чунг, чем Старая пома и все другие чунги.

И оба хорошо знали, что до конца своей жизни всегда будут вместе, как всегда были вместе Большой чунг и Старая пома. Они знали, что новый детеныш появится скоро — может быть, сегодня, или завтра, или на следующий день после того… И Смелый поворачивал голову к Бурой, приближал к ней лицо и озабоченно вглядывался. Потом он прикасался к ней губами и начинал перебирать ими, словно говоря: «Я с тобой и всегда буду с тобой И мы оба позаботимся о нашем детеныше и не позволим, чтобы его съели ни ла-и, ни мо-ка, ни и-вод…»

Бурая пома благодарно посмотрела на него, потом тяжело вздохнула и загляделась куда-то вдаль. Она думала о маленьком чунге. Мысли у нее были совсем неясные, неопределенные; она сама не знала, что такое мысли, но от всего этого ощущала одновременно и тревогу и радость.

В стае было еще много других семейств: наверное, больше, чем пальцев у одного чунга и еще у одного. Были и маленькие чунги. Некоторые помы носили на груди совсем маленьких детенышей, вцепившихся им пальцами в шерсть, и кормили их своим молоком. Детеныши постарше носили в руках камни и ветки. Они еще не знали, для чего им эти камни и ветки, потому что были еще маленькими; но они уже считали себя большими и во всем подражали взрослым.

Все чунги огляделись кругом и долго смотрели вдаль. Потом Смелый выпрямился, взмахнул суком, который держал в руке, двинулся вперед и гортанно крикнул:

— У-о-кха!

— У-о-кха! — повторили и другие чунги, подгоняя этим друг друга, и все двинулись вслед за Смелым — одни столпившись, другие рассеиваясь. От высоко расположенной скалистой пещеры начиналась широкая долина, еще окутанная голубоватым утренним туманом, и стая начала спускаться туда.

Откуда шли чунги? Куда они идут? Этого не мог бы сказать даже Смелый чунг, самый сильный и отважный из всех. Все они чувствовали, что кто-то непрестанно гонит их, гонит все дальше на юг, и что этот кто-то сильнее всех чунгов на земле и страшнее всех грау и всех мо-ка, собранных вместе. Этот кто-то, о котором у них не было никакого представления, — кроме того, что он похож на грау величиной с гору, — преследовал их с незапамятного времени. Этот грау неотступно шел по их следам, и все живое убегало от его леденящего дыхания.

Страшный, всесильный, всевластный, он убивал и замораживал даже деревья и превращал все в глухую белую пустыню. И животные неустанно убегали. Через равнины и каменистые осыпи, через высокие плоскогорья и глубокие ущелья, между стволами гигантских деревьев, через колючие кусты и болота, где не один из них тонул и погибал, они продолжали двигаться все вперед и все время на юг.

Чунги не знали, в каком направлении двигаются и зачем должны двигаться в этом направлении. Они сознавали только, что белое светило должно всегда восходить по одну их сторону и заходить по другую. Но даже когда белого светила не бывало, даже когда им случалось идти ночью, они неизменно и безошибочно шли в одном и том же направлении.

Так они двигались день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Странное бегство, которого ни один чунг не сознавал как бегство, во время которого они рождались, вырастали, старели и умирали! Их стая то уменьшалась, то увеличивалась, так как все, оказавшиеся непригодными для этой новой, суровой действительности, отставали и умирали. Одни, одряхлев от старости, останавливались на отдых и засыпали, чтобы никогда не проснуться больше, а трупы их замерзали или бывали съедены. Других, которые не носили с собою острых камней и веток, растерзывали ла-и или мо-ка. Третьи тонули в болотах и топях. Четвертые падали во внезапно открывшиеся под ногами пропасти и ямы. Пятые умирали от голода и истощения. Но вместо них к стае присоединялись другие чунги или рождались новые, но и из этих могли уцелеть только те, которые оказывались наиболее сильными и приспособленными.

Глубоко в сознании чунгов таилось какое-то чувство, что все, что им встречалось в этом пути на юг, все эти пещеры в скалах, безлесные равнины и обрывы, эти слабоветвистые деревья с острыми, как иглы, листьями уже знакомы им. Где-то глубоко у них в сознании таилось ощущение, что сейчас они возвращаются по пути, пройденному в далеком, полностью позабытом прошлом при другом бегстве на север, бегстве от другой могучей стихии, от какого-то свирепого пожара. Но воспоминание это настолько побледнело, стало таким смутным и неопределенным, что они ни в коем случае не могли представить себе своего прошлого — да это уже и не были те же чунги. Кроме того, морозный северный ветер и скудость пищи заставляли их думать только о том, как бы прокормиться и защититься от холода…

Уже совсем рассвело. Тяжело нависшие облака все ползли над вершинами деревьев и утесами, лишь время от времени разрываясь и открывая то там то сям кратковременные просветы. Тогда широкая долина, по которой чунги шли на юг, покрывалась золотистыми пятнами в лучах белого светила. Одно такое золотистое пятно затрепетало совсем близко от чунгов, подползло к ним, согрело — и все они присели, щурясь от его теплоты. Так редко случалось белому светилу побаловать их, дать почувствовать свою теплоту и порадовать своими лучами. Целыми месяцами оно пряталось за серыми тучами, целыми месяцами небо бывало сердитым, и дни шли один за другим, тяжелые, нерадостные, серые и холодные.

Присела на корточки и Старая пома, устало вздохнула и молча, устало зажмурилась. Она была уже совсем старая и чувствовала, как с каждым днем все больше теряет силы. Чувствовала, что приближается день, когда она должна будет отстать от прочих и умереть, как умирали тысячи других чунгов до нее. Чувствовала, как ее охватывает приятная, непривычная для чунгов истома и сонная, ленивая дремота. Ей хотелось отдыхать долго-долго. Хотелось спать долго-долго.

Но захочет ли Смелый чунг, вожак стаи, остановить стаю и ждать, пока она совсем отдохнет? Сделает ли он это для своей старухи матери? Нет, Старая пома знала, что Смелый чунг, чунг-вожак, не сделает этого, не может сделать, не должен делать. Потому что этот громадный, страшный грау, следов которого чунги не могли найти, но ледяное дыхание которого ощущали на коже, тогда настигнет и заморозит всех.

Кроме того, Смелый уже забыл, что Старая пома — его мать, что он вырос у нее на груди и благодаря ей стал крупнее и сильнее других чунгов. Он уже никак не мог вспомнить, что ради него она не однажды рисковала жизнью в борьбе с мо-ка, с и-водом, с ла-и, с вигом и что рубцы от тяжелых ран, покрывающие ее широкую, когда-то мускулистую грудь, — это следы от зубов и когтей свирепых хищников. Смелый давно уже разорвал всякие родственные узы со Старой помой. Пелена глубокого забвения покрыла и поглотила всякое чувство сыновней любви, признательности и благодарности…

Старая пома взглянула на Смелого, присевшего подле Бурой, и зажмурилась в каком-то тихом, скорбном забытьи. Этот крупный, смелый чунг, самый крупный и смелый из всех, был рожден ею, но давно уже забыл об этом. А она может отличить его от всех прочих чунгов не только потому, что он ее сын и что родственная связь с ним не может изгладиться из ее памяти, но и потому, что он прямее всех держится, ловчее всех держит ветку в руке, во всем более хитер и сообразителен, более понятлив и впечатлителен. Она может узнать его потому, что он выкапывает коренья и луковицы искуснее всякого другого чунга и не выпускает ветку из рук даже когда спешит… II слабый огонек материнской радости и гордости загорелся у нее в глазах и на мгновение оживил ее взгляд.

Но Смелый не заметил ее трепетного, теплого и гордого материнского взгляда. Он сморщил лицо и устремил живые, блестящие глаза вперед, где долина расплывалась и исчезала в сером тумане, — словно он обдумывал что-то важное, что-то решающее для всей стаи чунгов. Потом он поднял голову к небу, взмахнул своей веткой, шагнул вперед и снова произнес гортанно:

— У-о-кха!

— У-о-кха! — повторили остальные и двинулись вслед за ним. Никто не мог ясно осмыслить те звуки, которые издал Смелый и какие издавали они сами, но все их понимали. «Вперед, вперед! — означали эти звуки. — Всей нашей стае грозит большая опасность; и нам нельзя беспричинно и надолго задерживаться на одном месте; и всем нужно двигаться заодно, чтобы мы могли защититься от страшного грау, постоянно преследующего нас…»

Привстала и Старая пома, чтобы двинуться вместе со стаей, но не двинулась. Тяжелая усталость, охватившая ее, вызывала у нее особенное чувство странной сонной истомы. Она постояла немного, словно размышляла и колебалась, идти или остаться, потом отказалась и снова села. В то же время просвет в облаках над нею снова закрылся, белое светило исчезло, все вокруг стало серым и унылым, и она засмотрелась вслед уходящим чунгам как-то безразлично, без желания последовать за ними и без страха, что они уйдут и что она никогда не догонит их. В жилах у нее разлилась еще большая сонливость, дремота стала еще тяжелее. Какое-то полузабытье прикрыло ей глаза, и она совсем отдалась ему. Легла на бок и задремала. И в дремоте ей привиделись какие-то далекие леса, до краев полные соков, теплоты и влаги. По деревьям висят яркие плоды, ветви свесились низко к земле. Лес озарен горячими лучами белого светила, хвостатые чин-ги скачут с ветки на ветку и радостно, весело кричат. В густолиственных ветвях поют маленькие пестрокрылые кри-ри. Но вместе с тем из темных зарослей доносится глухой рев жестокого грау. Однако Старая пома не испытывает перед ним никакого страха, да и другие чунги тоже не боятся грау, потому что все держат в руках острые камни и толстые ветки. Они высоко поднимают эти камни и ветки и что-то возбужденно кричат. Крики их непонятны, но не только Старая пома, но и другие чунги понимают их. «На земле есть много сильных и страшных зверей, — означают эти крики. — У этих зверей зубы острее и когти крепче наших, но ветки и камни у нас в передних лапах гораздо крепче и острее, чем их когти и зубы.

Поэтому мы сильнее самого сильного зверя и всегда будем побеждать его во всякой битве!»

Резкий шум в воздухе заставил Старую пому вздрогнуть и приподнять голову. Она увидела, что над нею быстро пролетел большой кри-ри, коснувшись ее широко раскинутыми крыльями. Старая пома слабо заворчала и подняла передние лапы для обороны. Кри-ри увидев, что это не падаль и не свежий труп, а крупное живое существо, с криком описал высокий круг и улетел. Старая пома проводила его усталым, туманным взглядом, потом перевела взгляд в сторону ушедших чунгов, слабо, продолжительно застонала и опустила голову.

Когда Старая пома отстала, это не прошло незамеченным для Большого чунга. Однако он был уверен, что она догонит стаю и на этот раз, как это уже случалось со многими чунгами. Но вот стая прошла уже столько шагов, сколько пальцев было у всех чунгов, потом еще столько же и еще, а Старая пома все не догоняла ее.

Наконец Большой чунг остановился и отстал от остальных. Опираясь на передние лапы, удивляясь и не понимая, почему Старая пома не догоняет его и ниоткуда не появляется, он испустил протяжный, зовущий рев. Но Старая пома и на этот раз не появилась на пройденном ими пути, не ответила на рев.

Тогда, охваченный тревогой и страхом, Большой чунг вернулся назад. То подпрыгивая на четырех лапах, то спеша на двух, он приблизился к тому месту, где она осталась, увидел ее и радостно заскулил. Но почему его неразлучная пома лежит так неподвижно? Почему не отвечает на его радостный визг? Почему не поднимает голову? Как она может спать спокойно, когда вся стая чунгов уже ушла так далеко и она осталась совсем одна?

Он подбежал к ней, нетерпеливо заворчал и потрогал ее. Но Старая пома и на этот раз не подняла головы, не пошевелилась. Она была уже мертва, застыла, и остекленевшие глаза уже не видели его! И Большой чунг, поняв, что случилось, сел около нее и глухо, протяжно завыл.

Он выл и чувствовал, как его боль и страх растут, стискивают ему горло, душат его. Пома, его пома умерла и лежит мертвая, другие чунги ушли очень далеко, и вот он остался один, он уже очень старый. Сегодня вечером страшные ла-и и страшные мо-ка могут напасть на него и съесть…

Большой чунг больше не двинулся от трупа Старой помы. Даже если ла-и и мо-ка не съедят его, он не сможет прожить долго. Свет уйдет, и станет темно, а когда после темноты белое светило снова проглянет сквозь кратковременные разрывы облаков в небе, он, как и Старая пома, наверное, закроет глаза; и ему тоже привидится густолиственный, залитый горячим солнцем лес…

И Большой чунг, подавленный тяжкими чувствами страха и боли по Старой поме, продолжал выть протяжно и жалобно, а из глаз у него лились крупные слезы, смачивая ему все лицо. Он выл и плакал как о Старой поме, так и о себе самом. Выл и плакал о том неотвратимом, что случилось с тысячами других чунгов до него и должно случиться и с ним…