Она посадила куклу посреди внутренностей выпотрошенного пилигрима, поместив ее так, что кукла смотрела прямо на ведьму со своего кровавого трона. После этого колдунья начала читать заклинание, раскачиваясь и простирая окровавленные руки.

Пилигримы в ужасе перешептывались, прижимаясь друг к другу. Теперь их осталось совсем немного. Это была уже вторая жертва, которую ведьма использовала для своего злого колдовства.

«По крайней мере, одним ртом меньше», подумал Клод.

Он не имел ни малейшего представления, куда идет ведьма, но она, казалось, точно знала, куда направляется. Она беспощадно подгоняла их, постоянно двигаясь в северо-западном направлении. Казалось, некое шестое чувство позволяло ей избегать опасностей в пути, она вела их, минуя патрули рыцарей и ратников, обходя замки и деревни, словно она видела местность сверху, как разложенную карту.

Клод почувствовал озноб. Ветви деревьев поблизости от ведьмы начали покрываться инеем. Пилигрим заметил, как тонкий слой льда появился на кукле, расползаясь по ее лицу, словно кожная болезнь.

Ведьма посмотрела в пустое пространство над углями костра и улыбнулась. Клод подумал, что она сошла с ума, ибо там ничего не было, но она стала говорить с пустым местом, словно там был кто-то живой. Пилигрим подумал, что там действительно может быть что-то, чего он не способен увидеть.

Она говорила на языке, который Клод не понимал, язык этот казался резким и рычащим по сравнению с мягким языком бретонцев. Клод слышал когда-то, как люди из Империи говорили на своем языке, и их язык был в чем-то похож на тот, на котором говорила сейчас ведьма, хотя, возможно, и звучал не так резко.

Разговор колдуньи с пустотой длился несколько минут, когда, вероятно, была достигнута некая договоренность, после чего беседа прекратилась. Ледяной холод исчез, и Клод стал тереть руки, пытаясь восстановить кровообращение в своих толстых пальцах.

Один за другим пилигримы погрузились в беспокойный сон. Клод не засыпал дольше всех, наблюдая за ведьмой, продолжавшей копаться во внутренностях одного из его товарищей. Наконец глаза крестьянина начали слипаться. Он не спал уже несколько дней, и когда наконец сон пришел к нему, подкравшись, словно призрак во тьме, Клод заснул как мертвец, неподвижно и без сновидений.

Отрубленные головы, подвешенные на седле пони Бьярки, болтались туда-сюда, пока скакун шамана мчался галопом по темной равнине. Уже третью ночь Бьярки был на земле своей родины. Он и его спутники ехали по ночам, двигаясь без остановок от заката до рассвета. Пони скелингов были очень выносливыми животными, и хотя бретонские боевые кони легко обогнали бы их на короткой дистанции, они могли скакать часами без отдыха. За три ночи непрерывной скачки Бьярки и сопровождавшие его всадники преодолели сотни миль, но их скакуны не проявляли признаков усталости. В дневные часы они укрывались и отдыхали.

Темный неутолимый голод грыз Бьярки. Долгие годы он ждал возможности отомстить обществу, отвергнувшему его, и теперь, когда время мести пришло, он чувствовал опьяняющее желание кровопролития.

Возвращение в Бретонию воскресило в его памяти все старые воспоминания. И после этого его ярость и ненависть выросли десятикратно.

Если бы он остался в богатом замке своего отца - находившемся не более чем в трех днях пути отсюда - тогда Чародейка рано или поздно забрала бы его. Так было принято в Бретонии. В этой стране к тем, кто рождался с особым даром - «затронутыми магией», как выражались бретонцы - относились со страхом и подозрением. Чародейка ездила по стране в поисках детей с магическими способностями, обладавших даром предвидения и умевших инстинктивно улавливать дыхание богов, дувшее с севера. Этих детей Чародейка увозила с собой, забирая их из семей, которые пытались забыть, что такие дети вообще рождались. Вероятно, одна девочка из сотни взятых могла вернуться спустя десять или больше лет, став фрейлиной Владычицы, обученной мистическому искусству магии. Мальчиков, которых забирала Чародейка, никогда больше не видели.

Будучи еще ребенком, Бьярки слышал множество слухов о вероятной участи этих сынов Бретонии, украденных из своих семей. Некоторые говорили, что их бросали посреди темной чащи самых диких лесов, оставляя на милость обитавших там зверолюдов. Иные даже утверждали, что эти зверолюды и есть тем самые мальчики, измененные магией Чародейки. Другие говорили, что детей уносят на прекрасный остров Владычицы, и там они живут в вечном детстве, обреченные никогда не вырасти и вечно служить пажами богини. Кое-кто даже шептал, что принесение в жертву этих детей заставляет меняться времена года, и если оно прекратится, то Бретония погрузится в вечную зиму.

Такой должна была стать его судьба. В обществе, приученном отвергать тех, кто обладал подобным даром, ему не было места. Даже его родители ненавидели и боялись его, и будучи еще совсем малышом, он научился презирать их за это. Ему доставляло удовольствие ставить их в неловкое положение каждый раз, когда к ним в замок приезжали гости.

Одной глухой осенней ночью его разбудил присматривавший за ним старый слуга и увел его из отцовского замка. Напуганный и не понимавший, что происходит, мальчик молчал, пока старик вел его по пустым извилистым улицам к гавани. Там их ждала лодка. Дрожа от страха и холода, он как-то смог заснуть.

Когда он проснулся, уже наступал рассвет, а земля была лишь туманной полосой на горизонте. Старик дал ему пищи и воды и попытался успокоить его. Чародейка идет, сказал он. Несомненно, его родители были бы только рады избавиться от него, но этот старик, боясь того, что может случиться с его маленьким воспитанником, попытался спасти мальчика.

Старый дурак.

Именно по воле богов норсканцы нашли его.

Бьярки облизал губы, чувствуя вкус крови, густой и металлический. Он был в правильном месте, предназначенном ему судьбой, делая то, что боги хотели от него.

Женщина, которая принесет его ярлу сына, была лишь средством - он знал это сейчас. Приманкой, чтобы привести скелингов в эти земли. Она была важна - если бы не она, его ярл, вероятно, не отправился бы в поход против южан - но Бьярки не имел иллюзий насчет ее истинной ценности. Однако если ей будет причинен вред, у его лорда не станет причин долго задерживаться здесь в Бретонии. Поэтому Бьярки будет защищать ее ценой жизни, если понадобится.

Она была близко; он почти чувствовал дыхание богов, овевавшее ее.

Бьярки повернулся к младшему вождю Квельдульфу. Тот был прирожденным всадником. Пешком он ходил неуклюже - его ноги были кривыми и слишком короткими для его массивного туловища - но в седле лишь немногие из скелингов могли сравниться с ним.

- Поспешим, - сказал Бьярки. - Она близко, менее чем в часе пути.

Всадник кивнул, крошечные черепа, вплетенные в его бороду, зазвенели, как амулеты, которыми женщины скелингов защищают своих детей от демонов, летающих на крыльях ветра.

Квельдульф отдал приказ, и двадцать всадников помчались еще быстрее.

Клод отошел помочиться за дерево, когда к лагерю пилигримов подъехали налетчики. Быстро закончив свое дело, Клод бросился на землю и выругался про себя. Почему такое всегда происходит, когда ему нужно облегчиться?

Их было два десятка, свирепого вида дикари, облаченные в чужеземные меховые и кожаные одеяния, головы их защищали рогатые шлемы. Они были крупными и сильными, их руки и лица покрывали татуировки и боевая раскраска, у многих были светлые бороды. Налетчики ехали верхом на небольших крепких конях, покрытых лохматой шерстью и не защищенных броней, но явно более выносливых, чем боевые кони бретонских рыцарей. С седел свисали отрубленные головы и руки, бока коней украшали выжженные и нанесенные краской жуткие символы.

Клод прижался к земле, выпучив глаза от страха и глядя на налетчиков из-за толстых корней дерева. До рассвета оставался еще час или два, и если бы ему не захотелось справить нужду, он бы наверняка сейчас крепко спал, не подозревая об опасности.

Налетчики остановились среди деревьев, глядя на лагерь. Клод не знал, увидели ли они его, но не смел и шевельнуться, боясь привлечь к себе внимание.

В любом случае внимание всадников, казалось было обращено только к ведьме, которая встала, чтобы встретить их.

Один из всадников, невысокий и жилистый человек с гривой лохматых черных волос и в толстой меховой накидке на плечах, спрыгнул с коня и подошел к ведьме, заговорив с ней на том же самом языке, на котором она говорила прошлой ночью. Она ответила ему на том же языке, и он что-то спросил, указав на спящих пилигримов.

Услышав голоса, один из пилигримов проснулся и зевнул. Зевок превратился в испуганный визг, когда он увидел всадников.

Ведьма пожала плечами, и черноволосый налетчик улыбнулся, шагнув к пилигримам.

Клод еще сильнее вжался в землю между корнями дерева, увидев, как дикарь снял с пояса топор и держит его так, чтобы пилигримы не заметили его раньше времени. Другие пилигримы тоже просыпались и изумленно смотрели на свирепых всадников, явно потрясенные увиденным. Один закричал, призывал святого Реола спасти их, но паладин Владычицы так и не появился. Другой взмахнул туфлей, которую когда-то надевал рыцарь Грааля, вероятно, думая, что эти всадники всего лишь призраки и сила святой реликвии изгонит их. Но и это не помогло.

Черноволосый налетчик всадил топор в шею пилигрима с туфлей, тот упал, вцепившись в рану, из которой фонтаном хлынула кровь. Двое пилигримов бросились бежать, но тут их атаковали всадники. Брошенный топор, вращаясь в воздухе, вонзился в спину одному из беглецов, другому попал в шею дротик, который всадник метнул, привстав в седле.

Второй из беглецов была женщина, она упала не более чем в десяти ярдах от того места, где прятался Клод, и на мгновение он посмотрел прямо в ее глаза. Наконечник двухфутового дротика торчал из ее горла, вокруг раны пузырилась кровь. Умирая, женщина потянулась одной рукой к Клоду, который в ужасе отпрянул.

Всадник подскакал к ней и вырвал дротик из тела. Клод был почти уверен, что теперь налетчики его заметили. Он закрыл глаза, ожидая смертельного удара, но, так и не дождавшись, осторожно открыл один глаз. Всадник отвернулся и смотрел в другую сторону. Клод увидел, как последний из его товарищей-пилигримов падает замертво, когда топор черноволосого жилистого дикаря разрубил ему череп.

Один из всадников подъехал ближе, и его низкорослый конь опустил голову к окровавленному трупу. Пони вцепился зубами в руку пилигрима, оторвал кусок мяса и жадно проглотил. Увидев, как другие кони налетчиков подходят к трупам и гложут их, Клод ощутил тошноту.

Жилистый дикарь с топором внезапно обернулся и посмотрел в сторону Клода, прищурив глаза. Он едва ли видел пилигрима во мраке, но, возможно, почувствовал его там. С его топора стекала кровь и комки мозга, дикарь сделал шаг в сторону Клода.

Ведьма что-то сказала, остановив его, и он резко ответил ей. Бросив напоследок презрительный взгляд в сторону Клода, дикарь, казалось, неохотно отошел. Ведьме подвели коня, и хотя пони в ужасе заржав, шарахнулся от нее, резкая команда жилистого дикаря заставила его застыть на месте. Ведьма забралась в седло, и конь от страха прижал уши и выпучил глаза.

Не оглядываясь, ведьма уехала в компании всадников, оставив окровавленные трупы пилигримов.

Клод лежал неподвижно, слушая, как топот копыт затихает вдалеке. Он лежал еще долго после того, как лошади ускакали. Лишь когда первые слабые лучи зимнего рассвета превратили ночь в день, он осмелился встать.

Трясясь от холода и страха, он подковылял к трупам и начал рыться в карманах и сумках своих мертвых товарищей. Он забрал последнюю оставшуюся у них еду и медяки, и, подумав немного, прихватил и все «священные реликвии».

Хотя эти реликвии не спасли пилигримов от топоров налетчиков, Клод рассудил, что ничего не потеряет, если захватит их с собой, а уж если в каком-нибудь из «артефактов» и осталась толика священной силы Реола, тогда, если Клод сам будет нести их все, их магическая защита станет сильнее.

Полчаса спустя Клод вышел на опушку леса, его карманы были набиты «артефактами». На голову он нацепил разбитый и искореженный рыцарский шлем, который Реол выбросил лет десять назад. Кираса на его груди была разорвана почти пополам в битве с грозным василиском Йораваля. Клод оставил свою шипастую дубину и теперь нес на поясе меч, которым когда-то владел Реол, клинок его был сломан на два фута в бою с речным троллем на Мосту Слез. Уродливое горбатое тело Клода было завернуто в лохмотья личного знамени Реола. Сейчас горбун почувствовал себя лучше, и даже воодушевился. Он снова выжил вопреки всему, и хоть и натерпелся страху, сейчас его положение было явно лучше, чем всего лишь час назад.

На его корявом лице расплылась самодовольная улыбка, и он вышел в поля, раскинувшиеся за лесом.

Вдалеке он увидел крестьянскую повозку, нагруженную овощами, медленно ползущую по грязной дороге.

Пошел снег, но даже это не уменьшило радостное настроение Клода. Перейдя на неуклюжую косолапую рысь, он побежал за повозкой.

ГЛАВА 7

Бретонская армия собирала силы, продвигаясь на север. Каждый день к войску присоединялись еще сотни рыцарей с сопровождавшими их слугами, откликнувшиеся на призыв герцога Леонуа. Пришла весть, что герцог Адалард уже вступил в бой с авангардом норсканцев на полях северных земель Леонуа, и заставил их остановиться, но пока войско герцога сражалось, куда большие силы норсканцев повернули к северо-западу, вторгнувшись в незащищенные гористые земли герцогства.

Из сообщений йоменов-разведчиков стало ясно, что норсканцы внезапно высадились на побережье примерно в трех днях пути к северу от замка герцога Леонуа, и быстро стали продвигаться вглубь страны, сжигая все на своем пути. Говорили, что их силы исчисляются десятками тысяч воинов.

Калару было мучительно больно оставлять барона Монкадаса. Доблестный старый рыцарь получил лучшее лечение, насколько возможно, и лекари были уверены, что барон излечится от раны в груди, если, конечно, инфекция не вызовет осложнение. Однако спасти глаз Монкадаса было невозможно. Вонзившийся осколок древка копья погубил глаз безвозвратно. Левого глаза барон лишился еще полгода назад, в сражении против зверолюдов, и теперь полностью ослеп, и был обречен провести остаток жизни во тьме. Хуже того, он не мог теперь сражаться за своего герцога и короля, ибо что толку от слепого рыцаря в бою? Как он сможет выполнять свой долг, если не в состоянии защитить даже себя, не говоря уже о землях, доверенных ему сюзереном?