Плавучему ресторану «Цунами» были не страшны невские наводнения. Бетонные сваи защищали его от любых ударов стихии – он лишь поднимался и опускался вместе с уровнем воды, как большой поплавок. Да и стихия здесь была далеко не та, что где-нибудь около Стрелки. Тихое, приятное во всех отношениях, интимное место…

Сегодня у Владимира Игнатьевича Гнедина здесь была назначена встреча. Бизнес-ланч с московскими издателями, которые прослышали о временных неудачах и трудностях «Интеллекта»…

Шофёр остался внутри – стеречь, чтобы, не дай Бог, не угнали или не приладили адской машины под днище. Владимир Игнатьевич выбрался из «Вольво» и вдвоём с Мишаней направился к узкому железному трапу над колышущейся водой. Будь на то его воля, Гнедин предпочёл бы отправиться в любой другой ресторан. Очень уж всё здесь напоминало не очень далёкий вечер, когда он этаким счастливым влюблённым привозил сюда Дашу, и она без шапочки – разве, мол, я уж такая мимоза! – храбро шла по этому самому мостику, и чёрная вода тяжело колыхалась внизу, отражая огни… Вода и теперь стояла выше ординара и таила в себе непроглядную черноту, хотя время было обеденное – два часа пополудни. Гнедин миновал дверь и бросил пальто гардеробщику, тотчас вспомнив с тяжёлой дурнотной тоской, как вот на этом самом месте принимал Дашино мягкое бежевое пальто и передавал его – вместе с её запахом и теплом – тому же самому лысеющему молодому человеку…

Нет уж! Как только в истории его трагической любви будет поставлена последняя точка, он перестанет здесь появляться, и все поймут почему. Но до тех пор ему следует бывать здесь по возможности чаще. Сидеть одному вечерами (телохранитель не в счёт), смотреть на догорающую свечу и безысходно грустить…

Владимир Игнатьевич прошёл к приготовленному и ожидавшему его столику, опустился на стул с высокой спинкой и посмотрел на часы. Московские издатели должны были приехать минут через пятнадцать.

Мишаня сидел за соседним столиком, бдительно озирал зал. Когда требовалось, он умел придавать своему взгляду не просто «рентгеновское» выражение – его взор делался осязаемо плотным, отрезвляющим, как ушат ледяной воды, выплеснутой в лицо. Это прекрасно действовало на всяких сомнительных личностей и назойливых просителей, могущих приблизиться к шефу. В других случаях Мишаня, наоборот, прикрывал глаза тёмными линзами, превращая их в два провала. И это тоже действовало безотказно.

Гнедин снова посмотрел на часы. Грешно было бы «Интеллекту» не испытать трудностей после гибели своего фактического владельца, Микешко. И почему тот в своё время вздумал жениться на этой дуре Надьке Баскаковой, никогда не интересовавшейся ничем, кроме драгоценностей, модных курортов и парижской косметики?.. Нет бы хоть из уважения к партнёрам подыскать себе жену вроде Инночки Шлыгиной. А что? Мишки-одноклассника, царство ему небесное, уже нет, а бразды фирмы по-прежнему в железных руках. Тогда как финансовая империя Микешко… Он что себе думал – что при его-то деньгах билет на всю вечность может купить?.. Или на него, Гнедина, посмотрел бы. Решил вот жениться по новой – нашёл себе умницу. Да и внешне Надька против неё швабра шваброй, даром что в бриллиантах от лифчика до манто…

Владимир Игнатьевич вздрогнул и мотнул головой, осознав, что опять думает о Даше как о живой и готовой вот-вот войти сюда, в зал ресторана. Он досадливо нахмурился, взял лежавшие на столе палочки для еды и стал вертеть их в руках. Он дорого дал бы за то, чтобы вернуть время назад и всё переиграть заново. Однако чудес не бывает, и, значит, надо всё выкинуть из головы и жить дальше. Благо в настоящем и будущем других заморочек полно…

Он покосился на «Роллекс». До встречи оставалось восемь минут.

В это время снаружи, на площадке перед «Цунами», остановилась белая, обклеенная весёленькими цветными брызгами-кляксами «семёрка». За рулём сидел нормальный во всех отношениях питерский житель, ехавший по своим делам из точки «А» в точку «Б» и чисто из финансовых соображений пустивший в автомобиль пассажира. Пассажир был невысокого роста, темноволосый, при рыжеватых с проседью усах и, видимо, близорукий – всё протирал платочком очки и беспомощно щурился, когда их приходилось снимать.

– На Московский вокзал еду, друга встречать, а проклятая не заводится, – сообщил он водителю сквозь опущенное окошко. – За полтинничек не подкинете?

Дело происходило на углу улицы Савушкина, где Приморский пересекает трамвай. Водитель кивнул, и очкарик благодарно забрался в машину. На нём была хорошая кожаная куртка, очень мягкая даже на вид, и добротные джинсы. Ясно, не в таком же прикиде возиться с «проклятой», отказавшейся заводиться!

Когда на горизонте показался «Прибой», пассажир попросил тормознуть:

– На минуточку, командир, столик закажу встречу отметить.

Хозяин «семёрки» исполнился законного подозрения: он слыхал, как такие вот внешне пристойные граждане устраивали доверчивым автовладельцам «сквозняк» – выскакивали якобы ненадолго и тут же исчезали навеки. Но очкарик сам понял подозрительность своей просьбы и выложил на Торпедо пятьдесят новых рублей. А потом снял и бросил на сиденье кожаную куртку, оставшись в сереньком свитере. Чтобы, значит, водитель тоже без него не уехал. И деловито зашагал к ресторану.

Говорят, американцы однажды решили удивить японскую делегацию. Показывали гигантский, только что выстроенный небоскрёб и завели азиатов в лифт величиной с целую комнату и оформленный тоже как комната: столики, диваны, пальмы в горшках. Ни о чём, конечно, не предупредили, нажали кнопочку, лифт пошёл, и узкоглазые бросились в дверь с криком: «Землетрясение, землетрясение, спасайтесь!..»

Может, это была всего лишь иллюзия, но Гнедин чувствовал, как еле заметно покачивается пол под ногами. Бархатные шторы перекрывали все окна, а стену напротив украшала картина: гигантская волна, взметнувшая к самому небу косматый пенистый гребень.

До встречи с москвичами оставалось пять с половиной минут, когда снизу, из гардероба, поднялся по лестнице молодой человек. Он повертел головой, близоруко оглядываясь сквозь очки, потом увидел Гнедина и пошёл прямо к нему, поднимая руку в приветственном жесте и улыбаясь. Владимир Игнатьевич слегка удивился, поскольку москвичи друг без друга на важные переговоры обычно не ездили, и подумал – никак что-то случилось, или, может, второй сейчас подойдёт?..

Гнедин не был знаком со столичными издателями и не знал их в лицо, и они его, соответственно, тоже. Человек в очках подошёл и, чуть наклонившись, чтобы было слышно сквозь музыку, осведомился:

– Владимир Игнатьевич?..

– Очень приятно, – Гнедин отложил палочки для еды, которые рассеянно вертел всё это время, и стал подниматься со стула – пожать руку приехавшему. Но до конца выпрямиться не успел.

Потому что японские деревянные палочки взвились со скатерти и снизу вверх ударили его под подбородок. У них были тупо срезанные концы, но сильнейший удар вогнал их на всю длину – палочки остановились, только уткнувшись изнутри в череп. Гнедин плавно осел обратно на стул и остался сидеть. В насквозь пробитом мозгу рвались тонкие цепочки нейронов и быстро распространялась смерть. До остального тела ей предстояло дойти существенно медленней. Тело ещё подёргивало руками и совершало последние медленные вздохи, но скоро это прекратилось, и изо рта и ноздрей потоком полилась кровь.

У телохранителя Мишани был шанс. У него был шанс с самого начала, когда показался вошедший и прямиком направился к принципалу. У него оставался шанс даже и теперь – хотя бы отомстить за того, кого не сумел уберечь. Если бы он сразу упал вместе со стулом назад и в кувырке извлёк пистолет, – он смог бы выстрелить в киллера. И даже попытаться попасть. Однако сзади была стена, и Мишаня бросил руку за пазуху, оставшись сидеть, где сидел. Вот только для подобных фокусов требовалась скорость реакции раза в два быстрее, чем у него, и он не успел.

Его неосторожную руку на полпути догнала чужая рука, Мишаня, правда, мог бы поклясться, будто на правое запястье обрушилась как минимум монтировка. А мгновение спустя оказалось, что в запястье у человека тьма нервов и сухожилий, управляющих тонкими движениями пальцев, и когда всё это безжалостно сплющивают – боль получается жуткая. Мишаня перестал что-либо соображать, задохнулся и широко раскрыл рот, упираясь затылком в мягкую бархатную штору. Киллер же повернулся и самым спокойным образом зашагал к выходу.

Всё произошло до того тихо и быстро, что в первые, самые важные секунды большая часть немногочисленных в этот час посетителей просто ничего не заметила. Нашлись, конечно, и такие, кто смотрел как раз в нужную сторону, но человеческая психика имеет свойство подвергаться в подобных случаях столбняку. Это только в кино при виде свеженького трупа мужчины сразу приступают к решительным действиям, а женщины вцепляются себе в волосы и истошно визжат. На самом деле простой, непривычный к боевым действиям обыватель сперва замирает в состоянии полного транса, потому что его восприятие всячески защищается, отгораживаясь от того, что оно не в состоянии переварить. То-то в дальнейшем, когда просят дать показания – человек несёт легендарную, ни в какие ворота не пролезающую чепуху. Хотя искренне старается вспомнить как можно больше и как можно подробней… Так вот и получается, что свидетели, вроде бы всё видевшие своими глазами, вечно расходятся во мнениях не только по поводу роста, одежды и внешности нападавших, но даже и насчёт того, сколько их было. Ресторан «Прибой» в этом смысле исключения не составил.

Его охрана тоже была набрана далеко не из высококлассных, знающих своё дело специалистов. И потому-то наёмный убийца спокойно проследовал по лестнице вниз, а потом на улицу. Никто даже не попытался его задержать.

Водитель «семёрки» от нечего делать присматривался к тёмно-зелёной «Вольво», важно стоявшей поблизости. Внутри машины почитывал интересную книжку шофёр, а госномера содержали сплошные «о» и нули. Честный питерский житель ощутил понятное любопытство и пришёл к справедливому выводу, что в ресторане закусывает какой-то немалый чиновник. Или кто-то из приближённых чиновника, что, пожалуй, даже и вероятнее: день будний и время рабочее, в конторе надо сидеть!.. С другой стороны, им, держи карман шире, кто-то указ – сидеть, не сидеть…

Потом подкатила бесшумная приземистая «Тойота». Из неё выгрузились двое моложавых господ с деловыми портфелями. Господа посмотрели на «Вольво», удовлетворённо кивнули друг другу и тоже направились в ресторан. Не иначе, на деловое свидание с тем самым чиновником…

Размышления автовладельца были прерваны появлением пассажира. Тот вернулся, как и обещал, через минутку. Залез внутрь, сгрёб на колени куртку и кивнул водителю:

– Ну, порядок, поехали.

…Страшный переполох с криками, судорожными звонками по телефону и выбеганием на Приморский проспект начался несколько позже. Когда киллер, как в таких случаях пишут, уже скрылся на ожидавшем его автомобиле – никем, естественно, не зафиксированном. «Семёрка» миновала Ушаковский мост, и пассажир натягивал куртку, а водитель требовал скорее застегнуть ремень – не ровён час, заметят гаишники!

Он благополучно привёз очкарика на Московский вокзал и там с ним распростился. Вечером он вернулся домой и увидел в новостях репортаж с места заказного убийства.

– Надо же! – похвастался он жене. – А я ведь там был. Подвозил одного, он столик заказывал. И «Вольвешник» этот зелёный в двух шагах от себя видел…

– Вот так, – сказала супруга и поставила перед ним суп. – Люди столик заказывают, что-то отметить хотят, денежки небось вперёд заплатили. А тут хлоп – и всё кувырком!

С экрана комментировали случившуюся трагедию, строили предположения, анализировали возможные причины, называли имена, известные и не очень. Муж с женой долго слушали комментаторов и наконец пришли к выводу, что это убийство, как и все прочие подобного уровня, навряд ли раскроют. Объявляли же «вызовом органам правопорядка» и «делом чести» убийства Листьева, Холодова, кого-то ещё… У законопослушных супругов не возникло и мысли о том, что один из них выступил соучастником, пусть даже невольным. Ведь заказные убийства важных персон – это что-то такое, что случается в другом месте и с другими людьми. Не около тебя, не с тобой.

Когда Алексей Снегирёв добрался до парка Победы, были уже сумерки. К этому времени он уже мало чем напоминал «главного героя» ужасной трагедии на Приморском проспекте. Он давно ликвидировал усы, очки и прочие мелочи и вывернул двустороннюю куртку, а краска на волосах обесцветилась сама собой, сделав их из каштановых снова седыми.

От сбывшейся мести не становится легче. Только разверзается в душе пустота, в которой гуляют тени акул. Наверное, поэтому иногда находятся люди, которые действительно прощают выродков, загубивших им жизнь. Это очень хорошие, праведные, духовно продвинутые люди…

Разумом Снегирёв понимал, что к расследованию «вопиющего и вызывающего» привлекут кого только можно. Но ещё быстрее новость дойдёт до «Эгиды» (а скорее всего уже дошла), и Плещеев поймёт. Дальше могут быть варианты.

Теоретически невозможной не выглядела даже засада автоматчиков на выходе из метро.

Странное дело, но Скунс по этому поводу испытывал полное безразличие.

Эскалатор вынес его наверх, и он миновал стеклянные двери и струи горячего воздуха, отсекавшие окружающую среду от искусственного подземного мира.

Солнце только что село за недостроенную громаду библиотеки; на проспекте уже зажглись фонари, но в прояснившемся небе ещё не остыла заря. Было тихо, и постепенно усиливался мороз.

Народ валом валил из метро, возвращаясь с работы. Клубился пар, у подземного перехода простуженными голосами пели «Интернационал» и предлагали подписываться под каким-то протестом, в ярко освещённом торговом городке кипела хлопотливая жизнь – наступал самый пик вечерней активности. Снегирёв непонимающе огляделся кругом. Откуда здесь всё это взялось? Зачем?..

Медленно остывал жаркий августовский день, и солнце лилось сквозь листву косыми пятнами света. Возле метро потела и переминалась длинная очередь, упиравшаяся в ларёк с мороженым по девятнадцать копеек. Чуть в сторонке нахваливала жареные пирожки горластая тётка с большой алюминиевой кастрюлей. Парень в лёгкой клетчатой рубашке купил у неё один «канцерогенничек» и даже надкусил его, но есть не стал – опустился на корточки и принялся скармливать голубям. Сизари копошились и ворковали у ног, а самый доверчивый или просто нахальный взлетел на запястье и начал клевать прямо из рук. А потом к парню очень несмело подошла высокая полноватая девушка и, краснея, выговорила самые главные в своей жизни слова: «Простите, молодой человек… Я вот смотрю… Скажите, это ваш знакомый голубь? Или просто так?..»

– Да нет, просто так, – сквозь почти четырнадцать лет ответил ей седой мужчина, стоявший на скрипучем снегу. Помолчал и шепнул в морозные сумерки: – Послушайте, девушка… А что это вы от самой Кузнецовской за мной, как хвостик, идёте? Неужели понравился?..

Она была некрасива. Совсем не из тех, на кого оглядываются на улице. Да ещё одета и причёсана так, чтобы ненадёжнее спрятать какое ни есть женское обаяние от тех, кому всё-таки взбредёт в голову оглянуться… Она в ужасе шарахнулась от парня, так легко разгадавшего её тайное и несбыточное желание счастья. Расплакалась и едва не потеряла очки, пытаясь утереть глаза и одновременно разыскивая платочек…

Мужчина, совершенно непохожий на того смешливого паренька, потянулся остановить, удержать её, но рука встретила пустоту.

– Кира, – прошептал Снегирёв. И почувствовал, как глубоко внутри то ли тела, то ли души начинает пульсировать знакомая боль. Ей физически не полагалось там быть, но она там была. Провод под током, заправленный в огнестрельную рану… Электрический жгут, брызжущий во все стороны огненными ручейками…

– Кира… – повторил Снегирёв и, спотыкаясь, побрёл следом за ней, силясь отыскать её, исчезнувшую в толпе. Люди обходили его, иные толкали, кто-то обозвал пьяным. Наконец он пробился к заснеженной лавочке, с которой она, как ему показалось, только что встала. Он даже присел на жгуче-холодное реечное сиденье и принялся ждать, но скоро понял свою ошибку. Лавочка стояла метрах в полутора от того места, где должна была бы стоять. Снегирёв поднялся и торопливо зашагал по крайней аллее парка. Он найдёт Киру. Он её непременно должен найти. А то как бы она без него не пошла под ту арку на Московском проспекте…

Где из трёх негодяев её всё ещё караулит по крайней мере один…

За кухонным окном царила кромешная чернота, только вспыхивал лиловыми космическими зарницами неисправный фонарь во дворе, да неярко горели окна дома напротив. Впечатление черноты было тем сильнее, что отсутствовало привычное оранжевое свечение в облаках:. облака расползлись прочь, небо было ясное. Звёзды смотрели прямо в окно, навевая мысли о малости и ничтожестве человечества.

Сегодня Эсфирь Самуиловна готовила гречневую кашу. Самую простую и насквозь русскую гречневую кашу. Ту самую, которую едят с молоком. Или с маслом. Или с жареным луком и шкварками. Или ещё девяносто девятью способами. Тётя Фира слегка даже передержала её на плите – всё надеялась, что войдёт «просто Генриэтта» Досталь и увидит её за этим занятием. Да пусть только попробует опять унюхать чеснок! Или ещё что-нибудь вякнуть!..

К её некоторому разочарованию, мадам так и не появилась. В конце концов тётя Фира сняла кашу с огня. На соседней конфорке тем временем закипела кастрюля у Оли Борисовой. Та подошла и высыпала в кипяток из газетного кулька вермишель.

– Оленька, – попросила тётя Фира, – если вам газетка больше не нужна, вы её не выбрасывайте. Я кашу заверну.

Сама она газет с некоторых пор не выписывала, и это причиняло определённые хозяйственные неудобства.

– Пожалуйста. – Оля протянула мятые позавчерашние «Ведомости».

Эсфирь Самуиловна разгладила их на своём столике, поставила по центру чугунок с кашей… И глаза помимо воли скользнули в угол листа, к сероватому квадратику криминальной хроники.

«…сотрудниками УФСБ, ГУВД и РУОП проведена совместная операция, в ходе которой задержаны члены преступной группировки, занимавшейся поставками в наш город наркотиков из Таджикистана…»

Тётя Фира поспешно отвела взгляд, чувствуя, однако, большое облегчение. Бог был милостив: ей не дали повода судорожно вспоминать и высчитывать, был ли Алёша в такое-то и такое-то время дома, а если вдруг не был, то не вёл ли он себя как-нибудь необычно, когда возвратился?..

Эсфирь Самуиловна аккуратно запеленала кашу, ухватила чугунок полотенцем (Алёша приклеил над столиком два крючка и повесил суконки, но она постоянно забывала ими воспользоваться) и собралась было нести кашу к себе – кутать в тёплый платок и убирать под подушку, – когда из коридора на кухню влетел Гриша Борисов.

– Слыхали?.. – сообщил он взволнованно. – Опять чиновника грохнули! Вот только что сообщили!..

Патимат Сагитова, составлявшая в мисочке сложную смесь пряностей, покачала головой и молча вернулась к работе. Тётя Фира так и замерла, держа на весу чугунок. Потом медленно опустила его обратно на стол.

– Туда и дорога, – фыркнул тихий алкоголик дядя Саша. Он сидел у своего столика и обедал: извлекал из мундиров сваренную накануне картошку и ел с колбасой. – Довели народ, сволочи! Столько наворовали, что уже поделить спокойно не могут!

– Кого хоть? – оглянулась Витя Новомосковских. – Не губернатора?..

Губернатор некоторым образом был мужчиной её мечты. У них с Валей даже висел на двери предвыборный плакат, где тогда ещё претендент был изображён в рубашке с закатанными рукавами: хватит, мол, банкетов и блистательных презентаций, работать пора! Глаза губернатора на том плакате смотрели в самую душу и отливали пронзительной голубизной, и Вите очень не хотелось бы, чтобы такого мужчину убили.

– Да нет, – отмахнулся Гриша. – Хотя, если так дальше пойдёт, не удивлюсь, если и до него доберутся. Крупного, говорят, деятеля, я, правда, что-то раньше эту фамилию… Гнедин какой-то.

Тётя Фира нащупала позади себя стул и тихо опустилась на него, перестав доверять внезапно ослабевшим ногам. Вот оно, – колоколом прозвучало у неё в голове. Шма-Исраэль!.. О, шма-Исраэль…

Дядя Саша отправил в щербатый рот очередную картофелину:

– Чем занимался-то новопреставленный, не сказали? Тоже прихватизатор небось?

– Всё не так, – Гришу до сих пор раздражали дяди-Сашины выпады в адрес «прихватизаторов» и «демокрадов», он считал, что отдельные личности не могут дискредитировать и так далее. – Он в юридическом управлении работал.

– Это судьёй, что ли? – спросила Витя Новомосковских. – Ну, значит, посадил кого не надо, уголовники и приговорили…

– Нет, не судьёй, – Гриша снова был вынужден возражать и чуть ли не оправдываться. – Они там, если возникает спорная ситуация по каким-то распоряжениям городского начальства, устанавливают, как это выглядит по закону…

– Ну и всё равно выходит, что вроде судейского, – утёр рот дядя Саша, а Витя подозрительно спросила:

– Это чьи распоряжения? Губернатора?..

– В том числе.

– А… – подала голос тётя Фира, – убийцу… поймали? Оленька Борисова посмотрела на её лицо, ставшее зелёным и прозрачным, и всё неправильно истолковала:

– Тётя Фирочка, миленькая, ну что же вы так переживаете! – И напустилась на мужа: – А ты тоже, вбегаешь тут, жуть всякую начинаешь рассказывать. Тёте Фире и так небось война по ночам снится, да ещё ты с убийствами…

Гриша спорить не стал, хотя про себя был с ней не согласен. Отгораживайся, не отгораживайся от современности – всё равно она до тебя доберётся. И оглушит чем-нибудь таким, что и без фронтового прошлого перестанешь спать по ночам. Опять же и неучастие в общественной жизни было, с Гришиной точки зрения, одним из смертных грехов. Правда, начинать это доказывать пожилому и явно очень расстроенному человеку…

А Эсфирь Самуиловна подняла на него огромные воистину библейские глаза и повторила:

– Так они… поймали его?

Гриша обречённо махнул рукой:

– Тётя Фира, на каком свете живём?..

– А чё! В правовом, блин, государстве! – захохотал дядя Саша.

– Конечно, никого не поймали, – наконец-то успокоил жадно слушавшую тётю Фиру Гриша Борисов. – Вы только представьте, сидит человек в ресторане, кого-то из Москвы ждёт, о встрече договорился… Тут вламывается громила и убивает его, а телохранителя тяжело ранит, а потом выходит себе этак спокойненько… И никто его не то что не задерживает, охрана в том числе, а даже и примет каких следует не запоминает…

– Ага, сейчас прямо вам бросились, – презрительно хмыкнула Витя Новомосковских. – Вальке моему вон машину разбили, он их попробовал задержать, так я до сих пор чехлы от кровищи не отстирала. Нет уж! Фиг вам!.. С маслом!..

Её очень тянуло употребить более крепкое слово, но присутствие тёти Фиры заставило сдержаться.

– А приметы запомнишь, в милицию пойдёшь – самого потом придут и зарежут, – тихо добавила Патя Сагитова.

– Из чего завалили-то? – спросил дядя Саша. Он любил иногда проявить эрудицию. – Из «Калашникова» небось? Или из «тульского Токарева»?

– Вот тут самое пикантное… – начал было Гриша и, спохватившись, покосился на тётю Фиру – стоит ли продолжать. Но та слушала прямо-таки с болезненной жадностью, и Гриша продолжил: – Вы себе представляете? Ресторан был какой-то восточный, так палочками для еды!.. Эсфирь Самуиловна, вы у нас медик – это возможно вообще? Они ведь деревянные! Не нож, не вилка там, наконец…

Тётя Фира кивнула и прошептала:

– Возможно. Если очень сильный удар…

А про себя сопоставила ржавый гвоздь и деревянные палочки с досками от разломанных ящиков, которыми когда-то орудовали в далёкой отсюда подворотне три юных подонка. Шлыгин, Гнедин… и ещё один, пока что живой. Пока что… О, шма-Исраэль!.. У неё закружилась голова, и она заподозрила, что вряд ли дойдёт до своей комнаты, если вообще встанет со стула. Не говоря уж о том, чтобы кашу на диван относить.

– Ну так вот, – рассказывал Гриша. – Из-за этого уже версии разные пошли. Одни говорят – заказное убийство, только замаскированное. Тем более Гнедин этот двух начальников подряд, говорят, схоронил, оба от болезни…

– Знаем мы такие болезни, – проворчал дядя Саша.

– …А недавно сам к какому-то расследованию приступил, где уж очень большие деньги были замешаны. Вот так. А другие говорят, всё на бытовой почве. Даже вспомнили, что он вроде с женой на днях очень сильно поссорился. Вот она, может быть, и решилась… Или за неё кто…

– Любовник, – высказалась Витя Новомосковских. Патимат осуждающе покачала головой и нахмурилась.

– А что? – неожиданно воинственно заявила Оленька Борисова. – Эти важные начальники дома часто такие!.. Он её, может быть, бил!.. И развод не давал, чтобы имидж не портить! Тут не то что любовника заведёшь, тут в самом деле с зарплаты на киллера будешь откладывать…

– Ну, бабы такие есть, что и в морду сунуть не грех… – вступился за сильный пол дядя Саша.

Оля и Витя немедля повернулись к нему и принялись яростно возражать. Гриша, видя, что разговор съехал в безнадёжно примитивную плоскость, развёл руками – о времена, о нравы!.. – и удалился к себе. В следующем выпуске новостей могут поведать ещё какие-нибудь подробности, которые всё поставят на место.

Тётя Фира осталась сидеть на своём стуле и довольно долгое время не двигалась с места. Вдвоём с Плещеевым они были единственные в Питере люди, доподлинно знавшие, КТО. Плещееву, правда, в отличие от тёти Фиры, оставалось лишь гадать, ПОЧЕМУ. Зато он знал о готовящемся убийстве заранее – и не только не выполнил свой прямой долг по предотвращению преступления, но даже сделал обратное: помог его совершить. Тётя Фира наверняка пожалела бы шефа «Эгиды» и пришла бы к выводу, что ей всё-таки легче.

Сначала ей казалось, что она так и просидит здесь, в кухне, целую ночь, потому что не соберётся с силами встать. Потом задела локтем завёрнутый чугунок, и новое беспокойство отодвинуло все прочие горести: каша-то!.. Остывает!.. Этого никак нельзя было допустить. Эсфирь Самуиловна поднялась на ноги, взяла чугунок и пошла в свою комнату. Чувствовала она себя так, как будто ей исполнилось не семьдесят семь лет, а все девяносто девять.

Ночью она, естественно, не спала. Даже не ложилась в постель. Прислушивалась ко всем шорохам и даже несколько раз выходила в коридор – караулить, возле входной двери. Минула половина третьего, памятная ей по прошлому разу, но никто так и не появился. Эсфирь Самуиловна выключила в комнате свет и стала смотреть в окно, благо огромный стеклянный полукруг выходил на Кирочную. Увы, в окно была видна в основном дальняя сторона улицы, да и ту мешал как следует разглядеть фонарь, горевший прямо внизу. Тётя Фира пересаживалась со стула на кресло, а с кресла на диван, куталась в плед, замерзала и отогревалась, гуляла по комнате, держа на руках Ваську, и тщетно гнала от себя мысли о том, где мог быть теперь её постоялец.

В современных боевичках про наёмных убийц, несколько штук из которых она тайком прочитала в чисто познавательных целях, описывались ночные клубы, роскошные рестораны, дорогостоящие любовницы… Бог с ними там. Тётя Фира прекратила свои «изыскания» не потому, что её коробило от чисто литературного убожества текстов или выводили из себя зубодробительно-откровенные описания. Садистские и сексуальные сцены она воспринимала с профессиональным спокойствием медика, лишь отмечала про себя неточности и перехлёсты – ну не холодеет в пять минут только что застреленный человек, и тут уж вы как хотите!.. И докторица со «скорой» не падает в обморок при виде пулевого ранения!.. Боевики опротивели ей даже не из-за того, что описанные в этих книгах «типично киллерские» особенности и ухватки не имели никакого отношения к реальному убийце, жившему у неё в доме. Причина, по которой она перестала посещать лоток возле метро, была печальней и проще.

Всех киллеров в финале с мрачной предопределённостью убивали…

Эсфирь Самуиловна отвернулась от окна и тихонько включила музыкальный центр, который Алёша по её просьбе настроил на всякие станции. «Европа плюс» передавала хит сезона – нечто нескончаемое, без мелодии и без ритма. Вместо двух других, обещавших круглосуточные передачи, шипели и трещали помехи. «Эльдорадио» предлагало полуночникам побеседовать в эфире о том, какой брак прочнее – «гражданский» или чин чином оформленный в загсе. Тёте Фире пришла даже дикая мысль позвонить в студию и высказаться по этому поводу, но потом она махнула рукой и снова переключила канал. Из колонок зазвучала песня группы «Сплошь в синяках», которую последнее время с удовольствием стал слушать Алёша.

Тётя Фира вздрогнула и торопливо выключила музыкальный комбайн. Неужели Алёшу тоже всё-таки догнали и застрелили, и сейчас он лежит где-то на ледяном пустыре… медленно остывая… и снег уже не тает у него на лице, на ладонях раскинутых рук…

Когда сравнялась половина шестого и на улице зажглись дополнительные фонари, а народ начал выползать из парадных, спеша на метро (так только и убедишься, что кое-какие предприятия у нас ещё дышат), тётя Фира стала самым решительным образом собираться из дому. Оделась потеплее, прихватила неразлучную капроновую авоську (а что? Будет хоть какой-то предлог, если её вдруг застукают в коридоре не вовремя проснувшиеся жильцы…) и вышла из квартиры.

Снаружи было по-прежнему ясно и стоял лютый мороз. Со двора имелось два выхода: длинная подворотня, удобно выводившая к метро, и арка с гранитными столбиками и ещё видимыми петлями давно снятых ворот – на Кирочную. Почему-то тёте Фире показалось менее вероятным, чтобы Алёша приехал домой на метро, и она направилась ко второй подворотне. Нет, на улицу она не пойдёт; она встанет так, чтобы на всякий случай видеть ту и другую, и будет ждать, пока не дождётся…

Она едва успела занять свой наблюдательный пост, когда с противоположной стороны под арку шагнул Снегирёв.

Живой и здоровый. Он не полз, не шатался, марая мёрзлый снег кровью, не падал, не умирал… Шёл вполне обычной походкой и, кажется, при виде тёти Фиры изумился не меньше, чем она сама – при виде него. Это продолжалось мгновение.

– Тётя Фира, – спросил он, остановившись, – вы что тут, пардон, делаете?..

У него, правду молвить, успела мелькнуть мысль об эгидовской засаде в квартире, но Эсфирь Самуиловна сорвалась с места и молча повисла у него на шее. Он в самом деле был здесь, живой и вещественный. Не привидение, как она на какую-то секунду решила. Он безропотно дал ей повернуть себя к свету, и старая женщина пристально посмотрела ему в глаза. Глаза были очень несчастные и усталые, но… нормальные. Ничего общего с теми жуткими дырами, которыми он её дважды пугал. Тётя Фира еле удержалась от того, чтобы прямо на месте не пробежаться руками по его груди и плечам – не ранен ли?.. Нет, любой непорядок она бы сразу почувствовала… Она снова обхватила его руками за шею, уткнулась ему в куртку лицом и блаженно расплакалась.