О'Тул, уж что говорить, давно на это напрашивался. Тот ещё сукин сын был. Киллер, между прочим. И похититель людей. Скунсу за него заплатил издатель одной респектабельной лондонской газеты, мстивший за сына.

Скунс уже тогда финансировал небольшое частное ЦРУ. Чтобы держало руку на пульсе. Оно и держало. Довольно скоро он засёк О'Тула в Лиможе. Приехал туда и провёл в городе около месяца, изучая действительно очень славный местный фарфор. Потом сделал дело… и, уже уходя, допустил оплошность. Такую, что еле ноги унёс. Тут же по закону стервозности стали один за другим накрываться варианты отхода. В конечном итоге Скунсу пришлось юркнуть в канализационный коллектор – и очень тихо высидеть в нём несколько суток, дожидаясь, пока наверху всё хоть как-то уляжется. Пока сидел, с него слез сначала весь грим, потом весь загар и под конец чуть не слезла вся кожа. Что хуже, он чуть не свихнулся в первые же часы. Не от разъедающей вони – от жуткой памяти тела. Очень уж всё это сидение напоминало кое-что из его прежнего опыта. Однако он выдержал и, к собственному изумлению, не свихнулся. А потом отмылся и решил поехать в Израиль. Благо там как раз наметилась передышка между двумя войнами и можно было тихо-мирно погреться на солнышке. Поправить здоровье. А заодно провести неспешный «разбор полётов» и уяснить для себя, на чём поскользнулся. Чтобы не поскальзываться вдругорядь.

Самолёт «Эйр Франс» летел из Марселя, и уже в аэропорту Скунс обнаружил, что ему смертельно не хочется садиться на этот рейс. Жизнь давно научила его относиться к наитиям и предчувствиям весьма даже трепетно, и он сразу стал разбираться, в чём дело. Как скоро выяснилось, от одного из пассажиров едва уловимо попахивало говнецом. Однако путешествовать говнистому товарищу предстояло в другом салоне, и Скунс успокоился. Потом, хорошенько подумав, всё-таки расстегнул рюкзак и надел лёгкий свитер, ничем не отличавшийся от обычного. Бережёного, как известно…

Стюардесса указала ему его место возле иллюминатора, а рядом сел молодой латиноамериканец. Его звали Энрике Гомес, он был симпатичный и смуглый, в джон-ленноновских очках и с густой копной вьющихся чёрных волос. Когда выяснилось, что облезлого вида «сеньор» по-испански говорит с гренадским прононсом, соскучившийся Энрике уподобился гейзеру. Через секунду Скунс был уже в курсе, что Энрике учился в Сорбонне, а по возвращении в родную Колумбию собирался преподавать детям историю. Ну и, соответственно, использовал каникулы по назначению, своими глазами осматривая «особо исторические» места. Он уже побывал в Греции и в Италии, где., надобно думать, повсюду ходил с Плутархом и Тацитом в руках. Теперь у него «стояла в плане» Святая Земля, Скунс сразу понял, что подготовка у парня была весьма, основательная. Он пришёл в тихий ужас, сообразив, что, Энрике вряд ли заткнётся прежде посадки, но тут их весьма бестактно прервали. Оказывается, захваты самолётов ещё не вышли из моды. «Пищалка» в аэропорту бдительно застукала у Скунса в кармане металлическую авторучку, а на контроле багажа порывались развинтить трубчатый станок рюкзака: вдруг он туда запихнул что-нибудь нехорошее. Так-то. Однако пятеро террористов пронесли на борт целую кучу оружия. И никто ничего.

Поначалу Скунс только вздохнул и решил быть примерным заложником. Сам, в конце концов, виноват. Теперь, когда Энрике перестал отвлекать его болтовнёй, он довольно быстро засёк в салоне двоих сотрудников службы безопасности полётов. Те попались точно так же, как он, и тоже были вынуждены сидеть тихо и не рыпаться: террористы расположились в салоне достаточно грамотно.

А вот дальше начались сущие чудеса.

Они называли друг друга арабскими именами, вернее, прозвищами: Шабака, Йамут, Таглиб, Мурра, Кабир[46] и были исполнены великого боевого духа, но «академиев» в Ливии или Ираке, на свою беду, не кончали. Скунсовы предчувствия, может быть, и оказались довольно расплывчатыми из-за того, что злоумышленники попались вполне деревенские. То бишь непрофессиональные, а значит, непредсказуемые и сумасшедшие. И оттого вдвойне смертоносные. Когда земля вышла на связь и попробовала начать переговоры, они даже не выдвинули требований. Намерение у «великолепной пятёрки» было самое простое. Унизить центральное правительство Алжира, сделавшее недавно в отношении Израиля какой-то мирный жест и тем покрывшее себя вечным позором. Плюс насолить Франции, под чьим игом Алжир ещё недавно стонал.

С этой целью они собирались элементарно казнить всех заложников. Причём сию минуту. В самом что ни есть прямом эфире. Во имя Аллаха, милостивого и милосердного…

И вот тут Энрике начал проявлять героизм.

«Вы не можете стрелять в самолёте! – горячо обратился он к девице с автоматом, стоявшей ближе других. – Мы на высоте десять тысяч метров, вы понимаете, сеньорита, что это значит? Произойдёт разгерметизация и…»

Мурра истерически захохотала. Вдобавок ко всему борцы за свободу были под кайфом: то ли в подражание хашишинам древних времён, то ли просто для храбрости.

«Собака-израильтянин! – сказала она, делая смуглого и кудрявого Энрике почётным евреем. – Аллах дал нам пули, которые вышибут твои жалкие мозги, но не повредят самолёту!»

Вот тут Скунс напрягся, предвидя дальнейшее и готовясь к немедленным действиям. Одновременно напружинилисъ в креслах и оба секъюрити, но Энрике твердо вознамерился погибнуть героем. О боеприпасах «Ballistic precision» будущий школьный учитель, естественно, даже отдалённо не слышал.

«Таких пуль нет, сеньорита! – заявил он бескомпромиссно. – Вы погубите весь самолёт и сами погибнете. Что вы делаете, подумайте!»

«Что мы делаем? – развеселилась Мурра и поставила, переключатель на стрельбу одиночными. Зрачки у неё были во весь глаз, ноздри бешено раздувались. – Мы убиваем собак и начинаем с тех, которые гавкают громче других…»

Энрике Гомеса, ещё пытавшегося что-то сказать, выволокли в проход и поставили на колени, и Скунс понял, что у него есть отчётливый шанс. Похоже, народные мстители не имели возможности испытать новые боеприпасы в реальных условиях и сами были в них не очень. уверены. В салоне на данный момент присутствовали (считая саму Мурру) трое из пятерых, и все трое на миг, уставились в одну точку, туда, куда должна была попасть пуля…

В этот миг Скунс и начал действовать. Энрике больше не загораживал ему проход, и он вылетел туда, размазавшись в воздухе, и ладонью рубанул Шабаку, державшего студента за волосы. Чуть впереди вылетела та самая ручка и пробила Мурре шею навылет. Мозг, к сожалению, успел испустить импульс, и палец нажал на крючок. Когда раздался выстрел, потом крик Энрике и аханье пассажиров, Скунс уже перепорхнул отключённого Шабаку и выдрал автомат у Кабира. Выдрав ему заодно из сустава правую руку.

Первое, о чём он подумал, было: а пуля-то у «сеньориты» оказалась правильная. С дозированной пробиваемостью… Лайнер продолжал полёт как ни в чём не бывало, и это было главное.

Второй пункт везения составили пассажиры. У них хватило ума не кричать «ура» и вообще не привлекать внимание Таглиба с Йамутом.

А вот бедному Энрике не повезло. Пуля с нейлоновой оболочкой и алюминиевым конусом недаром носила название лёгкой экспансивной. Она попала студенту в бедро и разворотила его так, что страшно было смотреть. «Мама, мама, мама!..» – повторял он как заведённый и корчился, заливая пол кровью. Одна из пассажирок (потом выяснилось – именитый хирург) уже стягивала ногу Энрике жгутом, отобрав для этой цели поясной ремень у одного из мужчин. Мурра вообще-то целилась пареньку в голову, но Скунс сбил ей прицел.

Секьюрити остались держать оборону. Один из них был стопроцентный француз, второй – сам наполовину алжирец. Этот второй время от времени палил из трофейного автомата в дальнюю переборку и невнятно ругался по-арабски и по-французски, а пассажиры ахали, стонали, кричали от ужаса и со всем реализмом, подстёгнутым опасностью, молили о милосердии.

Скунс, умудрившийся совсем не запачкаться кровью, весело посвистывая миновал занавеску и выплыл в передний салон. Там у пилотской двери дежурил Йамут, при виде неожиданного явления натурально остолбеневший. Скунс двигался по проходу, жизнерадостно улыбаясь и с любопытством оглядываясь по сторонам. Пассажиры, сидевшие со скрещёнными на затылках руками, косились на него справа и слева, но он явно не замечал перекошенных от ужаса лиц. Задел чей-то локоть и вежливо извинился перед месье. Проходя мимо ребёнка, потрепал его по головке…

«На колени, зубб-элm-хамир!..[47]– смутно доносилось из второго салона. – Никуммак!..[48]»

И – очередной выстрел.

Пока Йамут пытался сообразить, откуда взялся этот ненормальный седой и что вообще происходит, Скунс оказался в трёх шагах и дружески улыбнулся ему: «Салям-йа-ахи!»[49]

Вот тут усатый смуглолицый красавец что-то понял и вскинул перед собой автомат, собираясь стрелять… но тем только облегчил Скунсу задачу. Наёмный убийца вырубил его таким же приёмом, что и Кабира, то есть надолго и не производя ненужного шума. Перешагнул тело и постучал в кабину пилотов. А когда замок щёлкнул – рывком распахнул дверь.

…И получил очередь в грудь. Все пять пуль.

Почему Таглиб сразу начал стрелять, Скунс позже так и не выяснил. Может, всё-таки что-то услышал, или не дождался условного стука и сделал верные выводы, а может, наркотик подействовал на него сильнее, чем на других, стерев разницу между противниками и своими… Скунса отшвырнуло назад и ударило о переборку, он услышал треск собственных рёбер, задохнулся от боли и успел испугаться, что новые пули минуют его и достанутся пассажирам… Он устоял на ногах, оттолкнулся от переборки и снова прыгнул вперёд, но тут стрельба прекратилась. Французы-лётчики оказались ребята не промах (на что он, кстати, отчасти рассчитывал) стопроцентно использовали свой шанс, скрутив отвлёкшегося террориста.

Лётчики и их жертва взирали на подошедшего Скунса с видом почти одинаково суеверным. Свитер, внешне ничем не отличавшийся от обычного, был смят на груди и пропитан кое-где кровью, но одетый в него человек стоял себе живёхонек, и ужасающих дыр вроде той, что красовалась в ноге бедного Энрике, не было и в помине.

Вот тут Таглиб закатил глаза и погрузился в беспамятство, а Скунс положил автомат, сунул руку под свитер и, морщась, принялся ощупывать рёбра.

Лайнер сел в аэропорту Бен-Гурион без особого опоздания, и студента Гомеса сразу повезли в госпиталь, а пленных террористов и Скунса – совсем в другую сторону, и как он распутывался с израильскими спецслужбами, которые его, естественно, сразу арестовали, это отдельная песня. Достаточно сказать, что в почётные евреи оказался зачислен уже не Энрике, а его недавний сосед, причём получил от этого звания не пулю, а массу всяких полезностей. Но это было позже, а когда только-только завершились допросы и начальство наживало мигрень, решая, что же с ним делать, – ему позволили «пока» поселиться в гостинице. В хорошем номере. С охранниками. Чтобы не убежал.

С этими охранниками Скунс почти подружился. Он им нравился: вёл себя смирно и вежливо и дрых без задних ног по полсуток, а когда бодрствовал – килограммами лопал фрукты и нежился в шезлонге, подставляя ласковому солнцу богато разукрашенный торс. Однажды к нему пришёл посетитель, которого почему-то пустили.

«Добрый день, сеньор, – приветливо сказал Скунс невысокому пожилому латиноамериканцу. – Вы, не иначе, родственник Энрике? Ну как он там? Славный мальчик. Знаете, если бы не он…»

Сеньор опустился в соседний шезлонг и некоторое время молчал. Присматривался.

«Настоящая фамилия моего внука – Веларде-и-Гомес, – медленно проговорил он затем. – Энрике вам, наверное, не сказал. Он предпочитает… м-м-м… как можно менее афишировать наше родство».

Настал черёд Скунса присматриваться и молчать.

«Дон Педро Веларде дель Map? – ответил он столь же медленно и осторожно. И чуть приподнялся в шезлонге: – Моё вечное почтение, кабальеро…»

«Я рад, что мы понимаем друг друга, – кивнул глава известной колумбийской „семьи“. – Я не спрашиваю вашего имени, вы его ведь всё равно мне не скажете. Но я должен поблагодарить вас… уже за то, что мой внук обрадовался мне, когда я его навестил…»

Скунс понял это так, что дон Педро по крайней мере отчасти догадывается, с кем имеет дело, но события не форсирует. Они состязались во взаимной вежливости ещё с полчаса, обсуждая в основном здоровье Энрике, которому израильские врачи спасли-таки ногу. Потом дон Педро ушёл.

…Тот раз по отношению к Скунсу всеми было явлено нечеловеческое благородство. То есть компетентные товарищи мигом смекнули: здесь дал себя застукать класснейший специалист, гуляющий сам по себе. Смекнули – и после глубоких раздумий… отпустили его гулять дальше. Выдав на прощание израильский паспорт.

Тогда Скунс и дон Педро встретились снова. В более располагающей обстановке – и к полному взаимному, удовольствию. И позже встречались ещё несколько раз. Весь последний год дон Педро усиленно «окучивал» Скунса на предмет избавления от бремени бытия некоего дона Луиса Альберто Арсиньеги де лос Монтероса по прозвищу «Тегу»[50]. Медельинского наркодеятеля, сильно портившего кровь «честным» мафиози из Барранкильи. Если бы дон Педро знал, где именно и почему застрял его querido amigo[51], он бы наверняка проявил кастильскую учтивость и временно отступил в тень. Но дон Педро не знал…

Размышления Снегирёва были прерваны движением в зеркале заднего вида. Из-за угла появилась тётя Фира, возвращавшаяся к машине. Она была не одна. Эсфирь Самуиловна вела под руку плачущую девушку в пальто и пуховом платке, сбившемся с головы.

– Алёша, вы уж извините меня, что я так без спроса, но мне кажется, мы должны подвезти Каролиночку…

Должны, значит, должны. Алексей наклонил переднее сиденье:

– Забирайтесь.

Девушка невнятно поблагодарила и забралась. Он близко увидел маленькие нежные руки, покрасневшие от мороза. Тётя Фира устроилась рядом и сообщила ему:

– Вы же понимаете, Алёша, Каролиночка тоже к нашему Тарасику приходила.

– Даже так?.. – Снегирёв оглянулся. – Не знал, честно говоря, что у Тараса девушка есть. Да ещё такая красивая…

Постепенно выяснилось следующее. Каролина совершенно случайно смотрела по телевизору новости и уже хотела переключить программу, ибо страсти-мордасти криминальной хроники её не очень интересовали… когда на экране безо всякого предупреждения возникла знакомая физиономия. Потрясённая Каролина сразу узнала сурового богатыря, вступившегося недавно за её честь и достоинство. К полному ужасу и недоумению девушки, благородного спасителя заклеймили как активного члена шайки злодеев, покушавшихся на здоровье граждан и, что хуже, на их автомобили. Даже предлагали тем, кто опознает в нём своего обидчика, без стеснения обращаться туда-то и туда-то… Каролина на другой же день помчалась восстанавливать справедливость. И теперь вот плакала.

Раньше она жила аж в Кронштадте – с мамой и папой, инженерами Морского завода. Завод, как и вся оборонная промышленность, барахтался в тине и пускал пузыри, но дружная семья Свиридовых как-то держалась. Этой осенью Каролина пошла на первый курс института, и папа вставал чуть не в пять утра, чтобы занять ей очередь на автобус до метро «Чёрная речка». Они жили в старой части города, в четырёхэтажном доме, выстроенном после войны. Жили… пока однажды вечером в подвале этого дома не рванул скопившийся газ. Каролина была в гостях у подруги, справлявшей восемнадцатилетие, и поэтому осталась жива. Теперь она обитала в Питере у тётки, которая ей не особенно радовалась. Несмотря на то, что Каролина устроилась официанткой и почти всё отдавала ей за жильё…

Снегирёв терпеть не мог мелодрам. Он уже взял было курс на Весёлый посёлок, но, дослушав примерно до середины, развернулся и покатил в направлении Кирочной. Хотя альтруистка тётя Фира и отнесла Тарасу большую часть пирожков, сколько-то ещё оставалось на ужин.