В восемь тридцать пять, ещё в сумерках, в доме начали одно за другим распахиваться окна. Матрасы, одеяла и пледы громоздились на подоконниках, восхитительный сквозняк пробежал по дому и взметнул густые облака пыли по углам.

Филифьонка взялась за уборку. Во всех кастрюлях грелась вода, швабры, тряпки и тазики выбрались из шкафов, половики висели на перилах веранды. Шла самая генеральная уборка в мире. Остальные стояли во дворе и изумлённо наблюдали, как Филифьонка бегает вверх-вниз, туда-сюда, повязав голову косынкой, в Муми-мамином переднике, таком большом, что Филифьонке хватило завернуться трижды.

Снусмумрик пришёл на кухню за губной гармошкой.

— На полочке возле печи, — сказала Филифьонка на ходу. — Не волнуйся, я о ней позаботилась.

— Может, оставить тебе её ещё ненадолго? — неуверенно предложил Снусмумрик.

— Забирай, — деловито отозвалась Филифьонка. — Я заведу свою. Да смотри под ноги, а то сейчас растащишь весь мусор.

Какое блаженство — снова приняться за уборку. Филифьонка знала наверняка, где прячутся пыль и грязь, мягкие, серые, самодовольные, они селились по углам, и она преследовала каждый комок пыли, большой, толстый, волосатый, который перекатывался себе и считал, что он в безопасности. Ха! Личинки платяной моли, пауки, многоножки, ползучие и насекомовидные всех мастей были повержены большой Филифьонкиной метлой, и реки горячей воды и мыльной пены затопили всё на свете, и что-то нехорошее, ведро за ведром, выплёскивалось из двери во двор, и жизнь снова становилась прекрасна.

— Никогда не любил этих дамочек с их уборкой, — пробурчал Староум. — Кто-нибудь сказал ей не трогать предковский шифоньер?

Но и шифоньер уже был вымыт, вымыт с двойным тщанием. Не коснулась Филифьонка лишь зеркала внутри — оно так и осталось мутным.

Постепенно уборочный азарт охватил всех, кроме Староума. Все таскали воду, выхлопывали половики, протирали кусочки пола там и сям, каждый вымыл по окну, а проголодавшись, все пошли в кладовку доедать то, что осталось от вчерашней вечеринки. Филифьонка ничего не ела и не вступала в разговоры, на это у неё не было ни времени, ни желания! Иногда она начинала насвистывать, она была гибкой и лёгкой и перелетала, точно ветер, с одного места на другое, ужас и пустота рассеивались, и она думала мимоходом: «Что это со мной было? Я сама была точно большой серый комок пыли… Но из-за чего?» Вспомнить она не могла.

Так день великой уборки постепенно склонился к вечеру и, к счастью, обошёлся без дождя. К наступлению сумерек всё было разложено по местам, начищено, натёрто, проветрено, и дом удивлённо глядел во все стороны свежевымытыми окнами. Филифьонка сняла косынку и повесила мамин передник на гвоздь.

— Вот и сказке конец, — сказала она. — Теперь можно вернуться домой и прибраться у себя. Наверняка там уже пора.

Все сидели на ступеньках веранды, вечер был холодный, но ощущение перемен и разлуки всё не давало им разойтись.

— Спасибо, что прибралась в доме, — с искренним восхищением сказал Хемуль.

— Не стоит благодарности, — ответила Филифьонка. — Я просто не могу без уборки. Вы тоже должны иногда прибираться — Мюмла так точно.

— Вот ведь странно, — проговорил Хемуль. — Мне иногда кажется, что всё, что мы говорим или делаем, всё, что с нами происходит, уже происходило раньше. Вы понимаете, о чём я? Ничто не меняется.

— А с чего бы ему меняться? — сказала Мюмла. — Хемуль есть хемуль, и случается с ним всегда одно и то же. А мюмлам иногда случается сбежать и не участвовать ни в какой уборке! — Она громко рассмеялась и хлопнула себя по коленям.

— Ты что, всю жизнь собираешься оставаться такой, как сейчас? — с любопытством спросила Филифьонка.

— Очень на это надеюсь! — провозгласила Мюмла.

Староум оглядел всех по очереди, его утомили их уборки и бессмысленные разговоры.

— Зябко, — сказал он, тяжело поднялся и ушёл в дом.

— Скоро пойдёт снег, — сказал Снусмумрик.

Снег пошёл на следующее утро мелкими колючими хлопьями, стало мучительно холодно. Филифьонка и Мюмла попрощались с остальными на мосту, Староум ещё спал.

— Мы с пользой провели время, — проговорил Хемуль. — Надеюсь, мы ещё увидимся с вами и с муми-семейством.

— Да-да, — рассеянно кивнула Филифьонка. — В любом случае передайте им, что это я подарила фарфоровую вазу. Напомни-ка ещё раз, как называется твоя гармошка?

— «Гармония-два», — сказал Снусмумрик.

— Счастливого пути, — пробормотал хомса Киль.

— Поцелуйте Староума в носик, — вспомнила Мюмла. — И не забывайте, что он любит огурцы и что река — это ручей.

Филифьонка взяла свой саквояж.

— Следите, чтобы он принимал лекарства, хочет он того или нет, — сурово сказала она. — Сто лет — это вам не шутки. И кстати, вы отлично можете время от времени устраивать домашние вечеринки.

Она, не оглядываясь, зашагала по мосту, Мюмла ушла следом. Они исчезли в снегопаде, окружённые печалью и лёгкостью, которые обычно сопровождают прощание.

Снег сыпал весь день, стало ещё холоднее. Укрытая белым земля, отъезд, прибранный дом — от всего этого день казался неподвижным и задумчивым. Хемуль постоял, посмотрел на своё дерево, попилил какую-то доску, бросил и снова встал и принялся смотреть. Время от времени он возвращался в дом и стучал по барометру.

Староум лежал на диване в гостиной и думал о том, как всё меняется. Мюмла была права. Староум вдруг осознал, что его ручей — действительно река, коричневая река, которая извивается в заснеженных берегах, просто-напросто коричневая река. Теперь он не мог даже ловить рыбу. Староум сунул голову под бархатную подушку и принялся представлять свой ручей, всё ясней и ясней ему вспоминалось, как бежали ручьи и дни, когда ручьи кишели рыбой, а ночи были светлыми и тёплыми и всё время что-то происходило. И он сам тоже бежал со всех ног, чтобы ничего не пропустить, и спал по чуть-чуть, мимоходом, и всегда было так весело…

Староум поднялся поговорить с предком.

— Привет, — сказал он. — Снег пошёл. Почему перестало случаться важное, почему всё стало таким ничтожным? И где мой ручей?

Староум замолчал, его утомил друг, который никогда не отвечает.

— Слишком ты старый, — Староум постучал тросточкой. — А с зимой ещё больше состаришься. Зимой всегда стареют.

Староум взглянул на друга, подождал. Все двери на втором этаже, во все пустые комнаты, были распахнуты, всё безопасное и беспечное растаяло, половики лежали ровными серьёзными прямоугольниками, всё было холодное и залито снежным зимним светом. Гнев и одиночество охватили Староума, и он воскликнул:

— Ну? Скажи хоть что-нибудь!

Но предок не отвечал, он только стоял и таращился из шифоньера в своём слишком длинном халате и не произносил ни слова.

— Выходи, — сурово велел Староум. — Выйди и посмотри. Они всё сделали по-своему, и теперь только мы помним, как оно было вначале.

И Староум с силой ткнул предка в живот своей тросточкой. Старое зеркало со звоном треснуло, выпало из рамы и рассыпалось на осколки, один, длинный и узкий, поймал озадаченное лицо предка и тоже разбился, и Староум остался тет-а-тет с пустой и безмолвной коричневой фанеркой.

— Всё ясно, — сказал Староум. — Он ушёл. Рассердился и ушёл.

Староум сел возле печи и задумался. За кухонным столом, заваленным чертежами, сидел Хемуль.

— Со стенами что-то не так, — проговорил он. — Наклоняются не туда, и через них можно выпасть наружу. Они совершенно не подходят к ветвям.

— Наверное, он впал в спячку, — размышлял Староум.

— Но вообще-то, — продолжал Хемуль, — вообще-то стены — это лишнее. Когда сидишь на дереве, приятнее смотреть в ночь и видеть, что происходит вокруг, а?

— Наверное, важное случается только весной, — решил Староум.

— Что ты говоришь? — спросил Хемуль. — Так будет лучше?

— Нет, — отрезал Староум. Он не слушал. Он наконец-то знал, что делать, — это ведь проще простого! Он перепрыгнет зиму, сделает один большой прыжок прямо в апрель. Не о чем больше печалиться! Надо только смастерить уютное гнёздышко и предоставить остальному миру творить, что ему вздумается. А когда проснёшься, всё будет так, как должно быть. Староум пошёл в чулан и достал с полки миску с еловыми иголками, он был в прекрасном настроении, и его вдруг стало ужасно клонить в сон. Он прошёл мимо бормочущего Хемуля и сказал: — Пока! Я отправляюсь в спячку.

— Пока-пока, — рассеянно отозвался Хемуль. Услышав, как хлопнула дверь, он поднял морду и посмотрел Староуму вслед, а потом снова отдался сложному искусству построения домов на деревьях.

Небо в этот вечер было ясное-ясное. Хомса шёл через сад, тонкий лёд похрустывал под лапами. Долина притихла от мороза, заснеженные холмы поблёскивали. Стеклянный шар опустел — теперь это был просто красивый синий шар. Зато чёрное небо было усыпано звёздами, миллионами потрескивающих, искрящихся, сверкающих зимним холодом бриллиантов.

— Зима, — сказал хомса, входя в кухню.

Хемуль пришёл к выводу, что стенами можно пренебречь — пусть будет только пол, — собрал свои чертежи и проговорил:

— Староум впал в спячку.

— А вещи свои он взял? — спросил хомса.

— Что ему с ними делать? — удивился Хемуль.

Вне всяких сомнений, тот, кто впал в спячку, проснётся помолодевшим, самое главное — его не беспокоить. Но, проснувшись, приятно узнать, что кто-то позаботился о тебе, пока ты спал. Поэтому хомса собрал все Староумовы пожитки и сложил их около шифоньера. Он накрыл Староума одеялом из гагачьего пуха и крепко подоткнул углы — зимой ведь может быть холодно. В шкафу приятно пахло специями. А коньяка в бутылочке хватит ещё на хороший бодрящий апрельский глоток.