Филифьонка не говорила больше о тех, кто живёт в шкафу, она старалась наполнять голову мелкими привычными повседневными мыслями. Но по ночам она слышала эти слабые, едва различимые звуки: кто-то ползал под обоями, быстро перебегал по половицам — а однажды в стене прямо у её изголовья затикал жук-точильщик.

Самым приятным за целый день было звонить в гонг и с наступлением темноты выносить на крыльцо ведро. Снусмумрик играл почти каждый вечер, Филифьонка выучила все его песни, но насвистывала их, только когда была уверена, что никто её не слышит.

Как-то вечером Филифьонка сидела на краю кровати, стараясь как-нибудь оттянуть отход ко сну.

— Ты спишь? — крикнула под дверью Мюмла. Не дожидаясь ответа, она вошла и сообщила: — Мне надо дождевой воды, чтобы вымыть голову.

— Вот оно что, — проговорила Филифьонка. — Я бы сказала, что речная ничуть не хуже. Она в среднем ведре. А вот в этом ключевая. Но можешь мыть и дождевой, если тебе так приспичило. Только не наплескай на пол.

— Вот теперь ты похожа на саму себя, — заметила Мюмла, ставя воду на огонь. — И тебе так гораздо лучше. Я пойду на праздник с распущенными волосами.

— Какой ещё праздник? — резко спросила Филифьонка.

— Для Староума, — ответила Мюмла. — Ты что, не знаешь, что завтра мы устраиваем на кухне праздник?

— Вот это новости! — воскликнула Филифьонка. — Ну разумеется! Именно так и поступают те, кто оказался заперт в одном доме с малознакомой компанией, или выброшен на необитаемый остров, или захвачен ливнем, — они устраивают вечеринку, и посреди вечеринки вдруг гаснет свет, а когда снова зажигается, в доме становится На Одного Гостя Меньше…

Мюмла с интересом воззрилась на Филифьонку:

— Иногда ты меня удивляешь. А что, неплохая идея. А потом они будут исчезать по одному, и в конце концов только кошка останется умываться на их могиле!

Филифьонка вздрогнула.

— По-моему, вода уже согрелась, — заметила она. — И у нас нет кошки.

— Тоже мне проблема, — ухмыльнулась Мюмла. — Ты просто пофантазируй как следует — и будет тебе кошка.

Она сняла кастрюлю с огня и толкнула локтем дверь.

— Спокойной ночи, — сказала Мюмла. — Не забудь уложить волосы. Кстати, Хемуль сказал, что кухню должна украсить ты, потому что у тебя художественный вкус. — И она ушла, ловко закрыв дверь ногой.

У Филифьонки громко заколотилось сердце. Художественный вкус. Хемуль сказал, что у неё есть художественный вкус! Вкус — какое удивительное слово. Она повторила его несколько раз про себя.

В ночи Филифьонка взяла из кухни лампу и пошла искать в мамином шифоньере коробку с украшениями. Коробка с бумажными фонариками и ленточками лежала на своём обычном месте в правом верхнем углу — всё вперемешку и заляпано стеарином. Пасхальные украшения, старая обёрточная бумага с подписями: «Любимому папе», «С днём рождения, милый Хемуль», «Дорогой малышке Мю — поздравляю и люблю», «Гафсе, с наилучшими пожеланиями». Очевидно, назвать Гафсу дорогой и любимой ни у кого язык не повернулся.

Наконец нашлись бумажные гирлянды. Филифьонка принесла всё это в кухню и разложила на шкафчике. Взбила волосы и накрутила на папильотки и всё время насвистывала, очень чисто и гораздо художественнее, чем сама могла предположить.

Хомса Киль слышал разговоры о празднике — или, как говорил Хемуль, о домашней вечеринке. Он знал, что каждый должен приготовить номер, и подозревал, что на празднике положено болтать и веселиться. Но веселиться ему не хотелось. Ему хотелось посидеть в одиночестве и разобраться, что же так разозлило его тогда на воскресном обеде. Хомсу напугало то, что внутри него обнаружился какой-то другой, незнакомый хомса, который, возможно, ещё вернётся и снова опозорит его перед остальными. Хемуль после того воскресенья строил свой дом в одиночестве. Он никогда больше не звал хомсу помогать. Обоим было неловко.

«Почему я так на него рассердился? — размышлял хомса Киль. — Сердиться было особенно не на что, и раньше я никогда не злился. Оно просто пришло, затопило меня до краёв и вылилось, точно водопад! А вообще-то я всегда такой милый».

Милый хомса пошёл к реке набрать воды. Он наполнил ведро и отнёс его к палатке. Снусмумрик в палатке вырезал деревянную ложку, а может, и ничего не делал, сидел себе тихо и знал всё лучше остальных. Снусмумрик всегда говорит хорошо и правильно, а когда остаёшься один, то и вспомнить не можешь, что он такое имел в виду, и неудобно идти переспрашивать. Да он вовсе и не отвечал на вопросы, говорил о чае и о погоде, покусывал трубку и издавал эти свои звуки, от которых кажется, что ты сказал что-то совершенно невозможное. «И чего они все им так восхищаются? — серьёзно подумал хомса. — Он, конечно, стильно курит трубку. Или, может, они восхищаются, потому что он всегда может уйти и закрыться. Но вообще-то я делаю то же самое, и это никому не нравится. Наверное, это оттого, что я маленький».

Хомса забирался всё глубже в сад, к озерцу, и думал: «Мне не нужны друзья, которые только с виду милые, а на самом деле им на тебя наплевать, и такие, которые милые, только пока им самим это приятно. И трусливые не нужны. Мне нужен тот, кто ничего не боится и умеет заботиться о других, мне нужна мама!»

Озерцо сейчас, по осени, выглядело мрачно — подходящее место для того, чтобы спрятаться и выжидать. Но хомса чувствовал, что Существа там нет. Оно ушло. Поскрипело новенькими зубами и отправилось в путь. И это он, хомса Киль, дал Существу зубы.

Староум дремал на мосту. Когда хомса прошёл мимо, он проснулся и закричал:

— У нас будет праздник! Большой праздник в мою честь!

Хомса попытался проскользнуть мимо, но Староум уцепил его своей тросточкой.

— Послушай-ка, — сказал он. — Я сказал Хемулю, что предок — мой лучший друг и он уже сто лет ничего не праздновал, так что его позарез надо позвать! Почётным гостем! «Да-да-да», — сказал Хемуль. Но я и всем вам скажу: без предка я праздновать отказываюсь! Понял ты или нет?

— Угу, — пробормотал хомса. Но думал он только о Существе.

На веранде Мюмла расчёсывала волосы в ровном солнечном свете.

— Привет, малыш, — сказала она. — Ты уже подготовил свой номер?

— Я ничего не умею, — помотал головой хомса.

— Иди-ка сюда, — сказала Мюмла. — Надо тебя причесать.

Хомса послушно встал перед Мюмлой, и она принялась расчёсывать его спутанные космы.

— Если будешь причёсываться по десять минут в день, получится очень даже симпатично. Волосы у тебя красиво лежат, и цвет приятный. Говоришь, ничего не умеешь? Во всяком случае, разозлиться ты сумел. Правда, потом залез под стол и всё испортил.

Хомса стоял не двигаясь, ему нравилось, когда его причёсывают.

— Мюмла, — вдруг сказал он. — Куда бы ты пошла, если бы была большим и злым существом?

— На пустырь, — не задумываясь, ответил она. — В тот неказистый лесок за кухней. Они всегда уходили туда, когда злились.

Она расчёсывала и расчёсывала, и хомса уточнил:

— Когда вы злились?

— Нет, муми-тролли, — сказала Мюмла. — Они уходили на пустырь, когда были не в духе, злились и хотели побыть одни.

Хомса сделал шаг назад и закричал:

— Неправда! Они никогда не злились!

— Стой спокойно, — велела Мюмла. — Как мне тебя причёсывать, если ты так скачешь? Должна тебе сказать, что и мама, и папа, и Муми-тролль временами ужасно уставали друг от друга. Иди сюда.

— Не пойду! — выкрикнул хомса. — Мама никогда не злилась! Она всегда была одинаковая!

Он распахнул дверь гостиной и захлопнул её за собой. Мюмла осталась в недоумении. Она ничего не знала про маму. Не знала, что мамам не положено плохо себя вести.

Филифьонка повесила последнюю гирлянду, синюю, сделала шаг назад и оглядела свою кухню. Это была самая пыльная и неряшливая кухня в мире, зато уж украшена куда как художественно. Сегодня можно будет пообедать пораньше, на веранде, вчерашним рыбным супом, а после семи подать горячие бутерброды с сыром и яблочное вино. Вино она нашла в папином шкафу, а обрезки сыра — на верхней полке в кладовке, в банке с надписью «Для лесных мышей».

Филифьонка искусно сложила салфетки — из каждой получился лебедь (Снусмумрику класть не стала, он от салфеток отказался.) Она тихонько насвистывала, лоб её был украшен мелкими жёсткими кудряшками, и внимательный наблюдатель заметил бы, что она подкрасила брови. Никто не ползал под обоями, не перебегал по половицам, точильщик замолчал. Сейчас у неё не было времени на насекомых, ей надо было обдумать свой номер — теневой спектакль «Возвращение Муми-троллей». «Будет очень драматично, — спокойно думала Филифьонка. — Произведёт впечатление». Она закрыла на засов дверь в гостиную и дверь в кухню, поставила картонную коробку на шкафчик и принялась рисовать. Она нарисовала четыре фигурки в лодке: две большие, одну среднюю и одну совсем маленькую. Самая маленькая сидела на носу. Получилось не так замечательно, как Филифьонка представляла, и ластика не нашлось. Но идея была ясна. Закончив, Филифьонка вы́резала фигурки и прибила лодку к черенку швабры. Она делала всё быстро, решительно, и всё время насвистывала, не Снусмумриковы мелодии, а свои собственные. Свистеть у неё получалось гораздо лучше, чем рисовать и прибивать.

Она зажгла лампу на кухне — наступили сумерки. Этим вечером сумерки не принесли грусти, они были исполнены ожидания. Лампа отбрасывала на стену слабый отблеск, Филифьонка подняла швабру с силуэтами муми-семейства в лодке, и тень их упала на обои. Оставалось повесить простыню, по белым волнам которой силуэты отправятся в плавание…

— Открой! — крикнул из-под двери гостиной Староум.

Филифьонка приоткрыла и сказала:

— Ещё слишком рано.

— Сейчас начнётся, — прошептал Староум. — Ему отправили приглашение! Прямо в шифоньер. А вот это надо поставить на стол перед почётным местом, — он просунул в дверную щель мокрый букет, обёрнутый в листья и мох.

Филифьонка взглянула на пожухлые стебли и скривила нос.

— Бактерий к себе в кухню не пущу, — отрезала она.

— Но это же клён! Я их вымыл в тазу, — не сдавался Староум.

— Бактерии любят воду, — заметила Филифьонка. — Вы приняли лекарства?

— Ты правда считаешь, что на празднике кому-то нужны лекарства? — высокомерно воскликнул Староум. — Я про них забыл. И знаешь, что ещё случилось? Я снова потерял все свои очки!

— Поздравляю, — сухо сказала Филифьонка. — Предлагаю отнести букет прямо в шкаф. Так будет веселее.

И она с лёгким стуком закрыла дверь.