Потом произнес несколько слов по-турецки. Пауло показал знаками, что не понимает. Человек покачал головой, как бы сетуя на то, что его отрывают от важного дела.

– Что нужно? – спросил он с французским акцентом.

Что мог ответить Пауло? Только правду. – Танцующих дервишей.

Человек рассмеялся.

– Прекрасно. Я когда-то, как и ты, пришел сюда – из захолустного французского городка Тарба, где была всего одна мечеть – в поисках мудрости и постижения. Тебе ведь тоже нужны они, не правда ли? Что же, поступай, как я в ту пору. Посвяти тысячу и один день изучению поэта, проникая в суть написанного, будь готов ответить на любой вопрос любого человека о мудрости, заключенной в его строках – и тогда сможешь начать обучение. Ибо твой голос уже вплетется в голос Просвещенного – в его стихи, сочиненные восемьсот лет назад.

– Стихи Руми?

При упоминании этого имени человек поклонился. Пауло сел на пол.

– А как мне обучиться постижению? Я прочел много его стихов, но не знаю, как применить их в жизни.

– Человек, который ищет духовности, мало сведущ, потому что читает лишь то, что относится к предмету его постижения и пытается напитать свой разум тем, что считает мудрым. Продай свои книги и купи безумие и помрачение – и ты немного приблизишься. Книги излагают мнения и результаты исследований, анализы и сравнения, меж тем как священный огонь безумия ведет нас к истине.

– Я не слишком отягощен книжным знанием. И пришел сюда в поисках опыта, в данном случае – постижения танца дервишей.

– Это – поиск познания, а не танец. Разум есть лишь тень Аллаха. Сколь немощна тень по сравнению с солнцем. Что может она? – Ничего. Выйди из тени, ступай к солнцу и прими его свет – он умудрит тебя лучше мудреных слов.

Хозяин показал туда, где метрах в десяти от его стула в комнату проникал солнечный луч. Пауло направился к этому месту.

– Поклонись солнцу. Позволь ему затопить твою душу, ибо знание – это иллюзия, а экстаз – реальность. Знание переполняет нас чувством вины, экстаз позволяет нам приобщиться к Тому, кто был Мирозданием до его возникновения и пребудет им после разрушения. Знание – это все равно что умываться песком, когда рядом есть ручей с прозрачной водой.

В эту самую минуту из динамиков на верхушках минаретов полились звуки, заполнившие весь город, и Пауло понял, что настало время молитвы. Он замер, подняв лицо к солнцу, луч которого был виден из-за пляшущих в нем пылинок, и по звукам за спиной догадался, что человек, говоривший с французским акцентом, опустился на колени, обратившись в сторону Мекки и принялся молиться. Сам он попытался очистить голову от всего, опустошить ее, что было довольно просто – на стенах комнаты не было никаких украшений, даже каллиграфически выведенных, похожих на картины, изречений из Корана. Он находился в пустоте – вдалеке от своей отчизны, от друзей, от всего, что знал и что только хотел узнать, от добра и зла. Исчезло все. Осталось только «здесь» и «сейчас».

Он поклонился, а когда поднял голову и открыл глаза, увидел, что солнце разговаривает с ним – ничему не пытаясь учить, а просто затопляя своим светом все вокруг.

Возлюбленный мой, свет мой, пусть душа твоя пребывает в постоянном поклонении. В любой миг ты можешь покинуть этот край и вернуться к своим, ибо не пришло еще время все отринуть. Однако Высший Дар под названием Любовь сделает тебя орудием Моих слов – слов, хоть и не произнесенных, но внятных тебе.

Безмолвие может научить, если сумеешь погрузиться в Великую Тишину. Безмолвие может быть передано словами, ибо таков удел его, но когда это случается, не пытайся что-либо объяснять – пусть люди почитают Тайну.

Ты хочешь стать путником на дороге Света? Научись сперва шагать в пустыне. Разговаривай с сердцем, ибо слова по большей части случайны и хотя нужны тебе, чтобы общаться с другими людьми, не позволяй себя обмануть смыслам и объяснениям. Люди слышат лишь то, что хотят услышать, а потому никогда никого не старайся убедить – а просто следуй своей стезей без страха. Или – если не можешь перебороть страх – иди с ним, но только не сворачивай.

Ты хочешь добраться до небес и дойти до меня? Научись парить на раскинутых крыльях: одно из них – дисциплина, другое – милосердие.

Соборы, церкви, мечети заполнены людьми, которые боятся того, что происходит вне стен их храмов, боятся – и в конце концов попадают в зависимость от мертвых слов проповеди и молитвы. А мой храм – это весь мир, и ты не выйдешь из него. Оставайся в нем, даже если станет невмоготу, даже если другие люди начнут смеяться над тобой.

Говори с людьми и никого не пытайся убедить. Ни за что не соглашайся брать учеников, не приближай к себе тех, кто поверит твоим словам, ибо в тот же самый миг они перестанут внимать и верить голосу своего сердца, а меж тем это – единственное, что надо слушать.

Идите вместе, упивайтесь жизнью, радуйтесь ей, но – на некотором отдалении друг от друга, чтобы одному не пришлось поддерживать другого, ибо падение – непременная часть пути, так что каждый должен научиться вставать сам.

С минаретов больше не доносилось ни звука. Пауло не знал, долго ли он разговаривал с солнцем – передвинувшийся луч освещал то место в отдалении, где он сидел прежде. Пауло обернулся – человека, приехавшего издалека для того лишь, чтобы открыть для себя все, что открыли бы ему и горы его родины, уже не было. Он остался в комнате один.

Пора было уходить, потому что его мало-помалу охватывал священный огонь Безумия. Пауло никому не собирался объяснять, где был, и надеялся, что блеск его глаз – он чувствовал его – вскоре немного потускнеет и не привлечет к нему излишнего внимания.

Потом зажег курильницу – одну из двух, стоявших возле стула – и вышел. Закрыл за собой дверь, зная, что для тех, кто пытается перешагивать пороги, двери открыты всегда. Стоит лишь повернуть ручку.

Сотрудница французского новостного агентства не скрывала своего недовольства редакционным заданием – ей поручили взять интервью у нескольких хиппи – подумать только, хиппи!! – оказавшихся в Турции по пути в Азию, откуда навстречу им шел поток людей, алчущих богатства и широких возможностей Европы. Журналистка не питала предубеждения ни к тем, ни к другим, но сейчас, когда телетайпы беспрестанно извергали новую и новую информацию о конфликтах на Ближнем Востоке, о междоусобной розни в Югославии, о Греции, стоящей на пороге войны с Турцией, о курдах, требующих автономии (президент Турции не знал, что ему делать в такой ситуации, а Стамбул превратился в настоящее шпионское гнездо, где роились агенты КГБ и ЦРУ), когда король Иордании подавил мятеж палестинцев, а те пообещали отомстить – впору было спросить себя, какого дьявола делает она в этом третьеразрядном отеле?

Подчиняется приказу. Она получила по телефону подтверждение от водителя этого «Волшебного автобуса» – опытного и симпатичного англичанина, который тоже не понимал, чем вызван интерес иностранной прессы к его подопечным, но сообщил, что будет ждать журналистку в вестибюле отеля и постарается сделать все, чтобы помочь ей.

В холле никого не было, кроме парня, похожего на Распутина, еще одного мужчины лет пятидесяти, который совсем не тянул на хиппи, и совсем молоденькой девушки.

– Вот он ответит на ваши вопросы, – сказал водитель, показывая на второго. – Тем более, что он говорит по-французски.

Это обстоятельство и облегчало задачу, и ускоряло ее выполнение. Для начала познакомились (имя – Жак; возраст – 47 лет, место рождения – Амьен/Франция; род занятий – бывший директор ведущей косметической компании; семейное положение – разведен).

– Как вы, наверно, уже знаете, я собираю материал для репортажа по заказу агентства Франс-Пресс… Об этом движении, зародившемся, насколько мне известно, в Соединенных Штатах…

Она чуть было не сказала «и состоящем из богатых маменькиных сынков, которые с жиру бесятся от безделья».

– …и охватившем как некое поветрие всю планету.

Жак кивнул, а журналистка опять прикусила язык, чтобы не добавить: «но, главным образом, в тех странах, где сосредоточены основные капиталы».

– Что конкретно вас интересует? – спросил он, уже раскаиваясь, что согласился на интервью и завидуя своим товарищам, которые в это самое время гуляли по Стамбулу и развлекались.

– Ну, мы знаем, что это движение свободно от предрассудков и зиждется, так сказать, на наркотиках, на рок-музыке, исполняемой при огромном стечении народа на открытом воздухе, причем во время концертов этих происходит черт знает что, на странствиях по всему свету, на полном пренебрежении ко всем, кто отстаивает идеалы и борется за более справедливое и свободное общество…

– Например.

– Например, к тем, кто пытается освободить угнетенные народы, кто осуждает произвол, принимает участие в классовой борьбе, где люди проливают свою кровь и жертвуют жизнью ради того, чтобы социализм – единственное будущее человечества – из утопии превратился в близкую реальность.

Жак снова кивнул – совершенно бессмысленно отвечать на провокации такого рода: возражая, он добьется лишь того, что его первый и бесценный день в Стамбуле будет загублен окончательно.

– …они отличаются очень свободными взглядами и еще более свободными нравами – и мужчины средних лет не стесняются показываться на улице в обществе девушек, годящихся им в дочери…

Жак хотел пропустить мимо ушей и это, но не успел – в разговор вмешалась еще одна участница.

– Девушка, годящаяся ему в дочери – как я понимаю, вы имели в виду меня? – это и в самом деле его дочь. Нас не представили друг другу – меня зовут Мари, мне двадцать лет, родилась в Лизьё, изучаю политологию, обожаю Камю и Симону де Бовуар. Музыкальные пристрастия – Дейв Брубек, Грейтфул Дэд, Рави Шанкар. Сейчас пишу курсовую работу о том, как в социалистическом раю (aka Советский Союз), за который многие жертвовали жизнью, людей теперь угнетают так же свирепо и жестоко, как и в тех странах третьего мира, где Америка, Англия или Бельгия установили диктаторские режимы. Что еще добавить?

Журналистка, едва не поперхнувшись, поблагодарила за это разъяснение, на минутку задумалась, правда ли это, решила, что правда, попыталась скрыть свое изумление и наконец заключила, что это может стать гвоздем ее материала: бывший директор крупной французской компании на каком-то этапе экзистенциального кризиса решает все бросить и, взяв дочку, отправляется странствовать по свету, не принимая в расчет, как рискованно это может быть для девочки – уже девушки, правильней сказать. Слишком рано повзрослевшей, если судить по ее речам. Эта пара сумела сбить журналистку с толку, и теперь ей требовалось перехватить инициативу.

– Вы пробовали наркотики?

– Естественно. Марихуану, настой галлюциногенных грибов, кое-какие синтетические препараты – но они на меня плохо действуют – и ЛСД. Никогда не употребляла героин, кокаин или опиаты.

Журналистка покосилась на Жака, но тот слушал с непроницаемым видом.

– Разделяете ли вы принцип свободной любви?

– С тех пор, как изобрели противозачаточные таблетки – да. Почему бы и нет?

– И практикуете?

– Ну, это вас не касается.

Отец, видя, что дело идет к конфликту, решил сменить тему:

– Мы ведь собирались поговорить о хиппи? Вы отлично определили нашу философию. Что вас еще интересует?

«Нашу? Нашу философию?» Пятидесятилетний человек считает ее своей?

– Меня интересует, почему вы едете в Непал на автобусе? Насколько я могу судить по кое-каким деталям – одежде и прочему – у вас хватило бы денег, чтобы полететь на самолете.

– Потому что для меня главное – само путешествие. Знакомство с людьми, которых никогда не встретишь в первом классе лайнера «Эр Франс», где мне приходилось бывать, и где люди не разговаривают друг с другом, даже если двенадцать часов сидят в соседних креслах.

– Но ведь существуют…

– Да, конечно, есть автобусы более комфортабельные, чем этот, переделанный из школьного, с отвратительными рессорами и жесткими сидениями. Вы ведь это хотели сказать? Так уж вышло, что в моем предыдущем воплощении, ну, то есть, в бытность мою директором по маркетингу, я был знаком со всеми людьми, с которыми мне полагалось быть знакомым. И сказать по правде, все они были неотличимо похожи друг на друга – та же ревность, те же интересы, та же погоня за роскошью… и все разительно отличались от тех, кого я встречал в детстве, когда помогал отцу пахать поле под Амьеном.

Журналистка в явной растерянности принялась листать свой блокнот. Трудно оказалось иметь дело с этими двоими.

– Что вы ищете?

– Я тут приготовила кое-какие материалы о хиппи…

– Но вы ведь прекрасно передали самую суть – секс, рок-музыка, наркотики, странствия.

Французу удалось разозлить ее сильней, чем она сама ожидала.

– Вы думаете, что этим все исчерпывается. Но на самом деле есть еще многое другое…

– Многое? Так просветите нас, потому что когда дочка, сумевшая понять, как я несчастен, пригласила меня совершить это путешествие, я не успел узнать все в подробностях.

Журналистка сказала, что в сущности уже выяснила все, что хотела, а про себя подумала: «Придумаю что-нибудь сама, все равно никто не узнает», однако Жак оказался очень настойчив. Спросил, не желает ли она чаю или кофе («кофе, пожалуй, я видеть больше не могу этот переслащенный мятный чай»), а если кофе, то какой именно: по-турецки или обычный («по-турецки, раз уж нас занесло в Турцию, и в самом деле глупо отцеживать гущу, она улучшает вкус»).

– Так вот, мне кажется, мы с дочкой заслуживаем, чтобы нас немного просветили. В частности, нам неизвестно происхождение слова «хиппи», – он явно насмехался над журналисткой, но та сделала вид, что не заметила и решила двигаться дальше. Ей до смерти хотелось кофе.

– Мне тоже неизвестно. Однако если мы хотим быть истыми французами и попытаться определить все, сама идея жизни, сочетающей секс, вегетарианство, свободную любовь и жизнь коммуной, родилась в Персии и принадлежит человеку по имени Маздак. Мы мало знаем о нем. Но поскольку от нас все чаще и чаще требуют писать об этом движении, кто-то из моих коллег нашел его истоки в древнегреческой философии киников или циников.