В рейсе Олег Николаевич бывал на китобойцах, видел охоту на кита вблизи.

Кит — как будто неживое создание. В такой громадине, по верхушку головы и спины погруженной в бурлящую воду, много механики, он слишком обтекаем, и кожа его непомерно толста, и глаза в углах рта настолько малы, что сквозь волны не различишь…

Когда его прошил гарпун, витка два линя прямо легли ему на спину и держались, пока кит не забился, пуская не белый, как прежде, а красный фонтан. Кит бил хвостом, бил ластами по воде, крутился, как мяч, а когда мученически запрокидывался, показывая огромную пасть с обросшей ракушками безобразной верхней челюстью, нижняя челюсть, сильно отвисшая от боли, так и оставалась под водой… Вот когда кит стал понятен и близок, и появилось желание остановить его смерть.

Надо было увидеть муки, чтобы прочувствовать жизнь в чужом теле. Наблюдая теперь за Беспаловым, Медведев нервничал.

Они с Беспаловым оставались последними «старичками» палаты. Выписался беспокойный Слава и все остальные. Выписался, наконец, и Дед с его «гольд ферлассен — нихт ферлассен» и чтением «Советского спорта».

— Тебе хочется умереть? Тебе восемьдесят лет, — говорила ему жена. — Сейчас лето, можно на балконе сидеть, одним воздухом жить, не пивши, не евши. Живи, сколько удастся.

И хирургу-женщине она говорила:

— Сорок шесть лет проживете с мужем — захотите его резать? И здесь и там помрет, так он помрет не в чужом доме.

Под давлением жены Дед сдался и сразу скис:

— Выхожу помирать…

Новички палаты лежали прооперированные — кто по одному, кто по другому поводу. Слышали… Промолчали.

День спустя после ухода Деда Беспалову принесли записку, не записку — большое письмо в конверте с маркой и почтовым штемпелем. Было видно, что Беспалов не решается вскрыть конверт, и рука ему не повинуется, промахивается. Наконец вскрыл и заслонил лицо бумагой.

Как раз вошла молоденькая методистка, недавно появившаяся Лилиана Борисовна, держа в руках аккуратный ящичек аппарата с бумажной лентой и чернильным самописцем. Взгляд женщины был безмятежно спокоен и неулыбчив, но тон голоса — мягок, нежен. Как и всякая женщина в палате, новый методист могла бы раздражать Медведева, но она с первых шагов проявляла себя такой беспомощной, таким новичком, что это мирило с ней больного.

Она прикрепила ему к разным точкам тела датчики, неловко и, пожалуй, изящно, словно нарочно, путая их и роняя, и провела запись. Он понял только, что это физиологические показатели: кровоток, кожное сопротивление, температура и еще что-то. И уже знал, что они попадут в диссертацию. Беспалов продолжал читать письмо — был виден его вздрагивающий подбородок. Лилиана Борисовна следила за записью.

— Вас что-то волнует, — сказала она.

Олег Николаевич покачал головой, отрицая. Беспалов исчез под одеялом, несмотря на летнюю духоту; листки письма рассыпались по полу, один упорхнул под тумбочку.

— Все ваши волнения — здесь, — Лилиана Борисовна показала на ленту.

— Состояние Беспалова, — сказал Медведев. — Жена с ним развелась.

— Я передам лечащему врачу. За ним последят.

Олег Николаевич только поморщился: «Э, пустое!..» И тотчас почувствовал возмущение против юной женщины, как будто это она, Лилиана Борисовна, прислала Беспалову свое жалкое, оправдательное и, несомненно, жестокое послание.

Еще несколько записей и несколько комплексов упражнений, проведенных почти без слов. Олег Николаевич нарушил молчание:

— О чем будет ваша диссертация?

— О состоянии в первый год травмы.

— Вот не ожидал, что когда-нибудь буду подопытным и в качестве «больного М.» попаду в кандидатскую, а еще лучше — докторскую. Впрочем, врачевать — добро. Добро должно вознаграждаться… Хотя, глядя на мое плачевное положение, можно подумать, — добавил он, — что я добрых дел не вершил…

Она зарядила новую ленту и оглянулась на койку Беспалова.

— Хотите и у него записать? Прошу вас, доктор, не трогайте его сейчас.

— Хорошо, я займусь им завтра… Покоряюсь.

Лилиана Борисовна так огорченно опустила глаза, что Медведев пожалел ее.