День был сумрачный и тревожный. Моросил мелкий дождь. Да еще с утра Сереге испортили настроение. Ни свет ни заря, когда он спал в обнимку с ненаглядной, долгожданной своей Анной Бланк, раздался телефонный звонок.

— Лука пропал, — сообщил Маргел.

Серега сразу же подумал о самом плохом. Но отогнал эту мысль.

— Погоди, — прошептал он в телефонную трубку, выбираясь из постели, отпихивая ногой фокстерьера Тоби, закружившегося вокруг него волчком.

— По порядку рассказывай, — обратился он к Маргелу, оказавшись на кухне.

— Мобильник его уже сутки отключен, к домашнему телефону не подходит, подруга говорит, в последний раз два дня назад с ним разговаривала. Они встретиться должны были, но Лука не пришел.

— Может, запил? — предположил Рогачев.

— Хорошо, если так. Только где искать его теперь?

— Да, скверно, — согласился Серега, — он ведь сегодня в Островскую должен был ехать — Михалыча менять.

— Чего делать-то будем? — растерянно осведомился Маргел.

«Молиться», — чуть было не сорвалось с языка Рогачева. Но для ответа он подобрал другое слово:

— Ждать. Я в Островскую выезжаю сейчас вместо Луки. Если он через два дня не отыщется, — общий сбор. Будем думать, как дальше жить.

Вот ведь гадство. Рогачев не планировал сегодня никуда ехать. Он хотел провести этот день с Анной Бланк. После его возвращения они и виделись-то нормально всего сутки.

Серега вернулся в комнату. Анна сладко спала, раскидав по подушке волосы, кокетливо выставив из-под простыни голое колено. Ее лицо было безмятежным, милым и трогательным. Это было лицо маленькой девочки, которой снятся прекрасные сны. Пока Рогачев одевался, он не мог отвести глаз от своей спящей подруги.

Она почувствовала его взгляд и проснулась. Хлопнула длинными ресницами, потом удивленно спросила:

— Ты куда?

— Мне позвонили, я должен уехать, — у Сереги защемило сердце. Он почему-то вдруг испугался, что может никогда больше не увидеть Анну Бланк.

— А поехали со мной! — неожиданно для самого себя предложил он подруге. — Ты ведь никогда не была у меня на родине.

— Ты едешь в свою станицу? — задумчиво спросила Анна.

— Да.

— Напомни, как она называется.

— Островская.

— Я бы хотела… Но мне надо сдать в газету дурацкий большой материал про светскую жизнь Волгограда. Можно подумать, у нас есть светская жизнь… А давай в выходные? Поваляемся на травке в степи. Ты положишь голову мне на колени. Я буду чесать тебе за ушком. Потом голыми полезем купаться в пруду. У вас ведь есть какой-нибудь пруд с лилиями и кувшинками?

— У нас есть речка Медведица. В ней водятся щуки. Они голых нас не поймут…

Анна улыбнулась. Но Серега стер улыбку с ее лица:

— Не хотел говорить. Возможно, это чуть-чуть опасно — тебе оставаться здесь.

— У тебя опять что-то случилось?

— Еще не знаю пока. Может, ну ее, эту светскую жизнь… Поехали.

Анна пожала плечами.

— Еще, как назло, полредакции в отпуске. Газету забивать нечем. Редактор меня просто съест.

— Не съест — подавится, — все еще пытался хохмить Рогачев, хотя на сердце у него было муторно.

— Ты не бойся, у меня газовый баллончик есть, — объявила ему Анна Бланк. — И я знаю, в какое место мужикам бить, если что.

— В какое, в какое? — из последних сил продолжал шутить Серега.

— В такое, в такое, — Анна сползла с кровати, придвинулась близко, ее губы впились в Серегины, а рука проворно нырнула в ширинку.

«Как она может? — в очередной раз удивился Рогачев поведению подруги. — Нет чтобы испугаться или хотя бы насторожиться». Именно это пониженное чувство опасности в сочетании с повышенной сексуальностью привлекло его когда-то в Анне Бланк. Серега не встречал женщины храбрее и слаще.

Всю дорогу до станицы Островской он не мог не думать о ней. Странно, но главным итогом поездки в Питер, как теперь отчетливо понимал Серега, была вовсе не поимка и доставка Каурова, а осознание того, что значит для него Анна Бланк. Как она его встретила после разлуки, как посмотрела, как улыбнулась! Она произнесла одну только фразу: «Я ждала тебя каждый день». И эта фраза до сих пор наполняла Рогачева восторгом. Он боялся, что такое в его жизни больше не повторится. «Надо по-быстрому кончить эту историю с внуком Лазаря Черного и возвращаться назад, к Анне Бланк, — решил для себя Серега. — Еще одна, последняя кровь, и все!» Он вдруг понял, что по возвращении из Островской его ждет новая жизнь. А с прежней жизнью пришло время прощаться.

Брат Александр удивился его приезду:

— Мы тебя только завтра ждали. Случилось чего?

— Нет, просто планы поменялись. Не съездишь со мной к нашему другу, что в погребе сидит? Да еще чего-то выпить мне захотелось. Не составишь компанию?

Брат не заставил себя упрашивать. Они прихватили два больших литровых бутыля самогона и сумку разной домашней жратвы. Но с выпивкой в это день пришлось им повременить.

Исчезновение Луки оказалось не единственной плохой новостью. Едва Серега ступил на порог степной сторожки, Михалыч ошарашил известием — Кауров пытался бежать. Определенно, Рогачев недооценил этого типа.

Он решительно распахнул дверь погреба. Внук Лазаря Черного лежал, скрючившись в жалкой позе: туловище — в тулупе, ноги — в мешке. Рогачев швырнул в него сверху первым попавшимся под руку предметом — алюминиевой кружкой.

— Эй, чувырло, подъем!

Чувырло зашевелилось, из тулупа показался бледный треугольник лица. Даже в темноте было видно, как оно осунулось за эти несколько дней.

— Ползи сюда, доходяга!

Кауров повиновался. Но двигался заторможенно. Серега не мог поверить, что это явно ослабленное, медленно ползущее наверх существо чуть не сбежало минувшей ночью. Пленник был голый по пояс. Сквозь грязь и размазанные следы кровоподтеков на теле от холода проступали мурашки. Длинные отросшие ногти. Пыльные волосы. Красные мутные глаза. Рогачев первым делом заглянул в них. В самой глубине зрачков кровного врага затухали два крошечных уголька.

— Ну что, опять нам свезло, а тебе нет, — издевательски усмехнулся Рогачев. — Видать, не в дедушку ты пошел.

Бандитский внук в ответ только шмыгнул носом.

— Говори, как из погреба вылез.

— Молча.

И такого ответа Серега тоже не ожидал. Он еще раз заглянул в глаза пленника и понял, что ошибся: огонь в зрачках у того не затухал, а разгорался. Рогачев коротко ткнул Каурова под дых. Тот предсказуемо согнулся пополам, упал на колени и завалился набок. Лежал, хватая воздух, как тогда, на берегу речки…

Серега осмотрел засов. На черном металле увидел дорожку белых царапин и сразу все понял.

— А ведь мы его толком не обыскали, у него было что-то вроде ножа или тонкой отвертки.

— Точно, — подтвердил Михалыч, — он меня чем-то острым по руке полоснул.

— Ладно, лучше поздно, чем никогда. Раздевайся, чувырло, обыщем тебя, — сказав это, Серега пнул Каурова в пах. Тот скрючился еще больше, но на приказ не прореагировал. Хочешь не хочешь, а пришлось ему помогать. Сначала Рогачев сдернул с пленника ботинки фирмы «Саламандра», постучал ими о пол. Потом принялся стягивать с Каурова джинсы. Вспомнив, как еще недавно перед ним раздевалась Полина, Серега испытал злорадство. Очень захотелось прямо сейчас отомстить Каурову за ту досадную сексуальную неудачу с его женой. Враг лежал перед ним в одних носках и трусах — жалкий, в очередной раз униженный. Он был полностью в его власти, как несколько дней назад — жена врага. Во всем этом была какая-то дикая, запредельная сладость. И с потенцией у Сереги на этот раз все было в норме. Серега почувствовал сильный прилив адреналина и начал стаскивать с Каурова трусы. Ему захотелось увидеть вражье мужское достоинство и как-нибудь над ним надругаться. Вспомнил зону: необязательно же трахать человека, чтобы его опустить, достаточно просто засунуть в него какой-нибудь продолговатый предмет, например горлышко бутылки. Во время отсидки Серега был ненавистником подобных забав. Но сейчас ему остро захотелось трахнуть Каурова — раз и навсегда сломить его волю.

Мужское достоинство врага показалось ему довольно большим почти безволосым опарышем, которого Серега с удовольствием раздавил бы ногой. Он уставился на этот вражий отросток, размышляя, чего делать дальше.

Брат смотрел на всю эту сцену раздевания пленника с удивлением. А Михалыч и тут подыскал нужные слова:

— В жопе у него погляди. Чую, он ножи и отмычки там прячет.

Эта фраза остудила Серегу. Он вспомнил, как в тюрьме и на зоне вместе с другими несколько раз подвергался этой унизительной процедуре осмотра. А еще вспомнил учителя Курбатова и то, как «отрицалы» его самого чуть не опустили. Уподобляться тем уркам или вертухаям в резиновых перчатках было противно. А между тем обыск Каурова приобретал отдаленное сходство с тюремными осмотрами. Даже толстокожий Михалыч это уловил. Получается, унижая врага, Серега унизился сам…

— Ладно, закончим на этом, — сказал он. — Все равно теперь не сбежит. Браслеты наденем, задвижку проволокой замотаем, да сверху над погребом поставим топчан.

Он защелкнул на запястьях Каурова наручники и сбросил вниз еще не очухавшееся от его ударов тело. Следом швырнул в погреб джинсы и двух «саламандр».

Тело Геннадия холодело. Мозг был будто в заморозке, а мысли — будто чужими. Они не бегали, а едва ворочались, цепляясь одна за другую: «Дедушка, что ты наделал! Что мы наделали!.. Судьба заманила в ловушку… Дедушка. Теперь уж не выбраться. Теперь только одно — избежать лишних мук… Воскрешая твою жизнь, я погубил свою».

Геннадий подумал, что еще недавно имел столько всего, а теперь к концу жизни у него осталось всего шесть предметов — джинсы, трусы, носки и ботинки. Вспомнились эпизоды расстрелов в кино. Он никогда не мог понять, почему приговоренных раздевали и разували перед тем, как убить. Будто одежда и обувь мешали палачам. «Нет, не им!» — осенило Геннадия. Теперь он четко знал — эти вещи были для расстреливаемых последними признаками, атрибутами человеческой жизни, и поэтому, наверное, Смерть должна их особенно ненавидеть. И не зря этот Рогачев сейчас его не только избивал, а еще и раздевал. Не зря он теперь валяется голый под землей, в погребе, который немногим просторней могилы. «Это была репетиция Смерти!» — догадался Геннадий. Подумав так, он сразу же решил обуться, одеться и снова залезть в мешок и тулуп, чтобы доказать распростертой над ним грубой всеубивающей силе (а может, просто самому себе доказать), что он еще жив.

«Я живой! Живой!» — прошептали его губы, когда он натягивал джинсы. В эту секунду Геннадий вспомнил про седьмой имевшийся у него предмет — застывшую молнию. Продолговатый камушек с хутора Тарасова, того самого, где дедушка Лазарь чудом спасся от молнии и врагов, все еще лежал на дне канистры с водой. Но как его достать? Горлышко канистры узкое, а руки скованы. Геннадий посмотрел на ведро с мочой. Чтобы вони было поменьше, он прикрывал его сверху мешком. Можно, конечно, выплеснуть мочу на пол, а в ведро, предварительно слегка его ополоснув, перелить из канистры остатки воды. Но тогда погреб окончательно превратится в вонючий сортир — провести последние дни жизни в сортире Геннадию не хотелось. И он решился на безрассудный поступок. Сначала припал к канистре, стремясь влить в себя про запас как можно больше воды — пил через силу большими глотками. До спазмов, до бульканья в груди. Потом оставшуюся воду вылил прямо на землю. И вытряхнул камушек себе на ладонь.

— Воды больше нет, — зачем-то прошептал Геннадий и сжал молнию в кулаке.

Серега решил прибегнуть еще к одной мере предосторожности. Они с братом съездили на даниловскую свалку, набрали полный багажник пустых пластиковых бутылок. Вернувшись, стали кучками в шахматном порядке вкапывать их в песок вокруг охотничьей сторожки. Если наступить на такую «мину», раздастся громкий треск.

— Чеченская уловка, — объяснил Серега брату. — Они этими бутылками свои базы в лесу обкладывают. Хрен подойдешь к ним неслышно.

Бутылочная сигнализация предназначалась вовсе не для пленника, а для непрошеных гостей — вдруг случайный охотник или грибник в неурочный час забредет, будет в дверь колотить, а в ответ Кауров станет на помощь из погреба звать. Серега решил: всех приближающихся потенциальных свидетелей перехватывать нужно еще на подступах к домику, выходить к ним навстречу и настоятельно объяснять, чтобы шли мимо. Дескать, посторонний гражданин явился не вовремя — помешал любовным утехам.

Когда братья закончили окапываться бутылками, их в сторожке уже ждал накрытый Михалычем стол: краюха ржаного кислого хлеба, редиска, шмат домашнего сала, копченая щука да соленый арбуз.

Три алюминиевых кружки одновременно без тоста ударились друг о друга. Губы скривились от горечи. На зубах захрустела редиска, потек соком меж пальцев арбуз.

— Хорошо в деревне летом, — глубокомысленно изрек Михалыч. — Если б не батя ваш с его заданием, не побывал бы я в этом году на природе. А еще в Пскове и Питере. Очень культурно лето провел.

— Как Питер? Красивый город? — спросил Александр.

— Сказка, — ответил Михалыч.

— Анамнез, — не согласился с ним Серега.

— Чего? — в один голос переспросили брат и приятель.

— Анамнез — значит, история болезни, — пояснил младший Рогачев значение умного слова. — По мне, так Питер — нездоровый город. Болотным духом пропитанный. От рек и каналов — гнилью воняет. Дома обшарпанные, люди мрачные, небо серое. А если даже выглянет солнышко, из многих дворов его все равно не видать. Из-за влажности холод там холоднее, а от малейшего тепла в пот шибает. Кругом вода, а купаться нельзя — грязно. Даже белая ночь на самом деле никакая не белая, а просто сумерки. Ни день, ни ночь — ни то ни се.

— Вот оно как… — удивился брат. — А как же достопримечательности?

— Ну есть. Медный всадник, церкви, мосты… Полюбовался и снова в потное метро ныряй или в ржавый трамвай полезай, который еле ползет, трясется. А если машина у тебя, значит, в пробке стой, от выхлопов дурей — улицы-то узкие. Разве можно в таком городе жить и нормальным жизнерадостным чуваком оставаться? Обязательно превратишься в чмо навроде того, что в погребе сейчас сидит. Ну, наливай, что ли, еще по одной. Предлагаю выпить за станицу Островскую.

Все трое охотно опрокинули еще по кружке. Они как-то сразу зачастили с самогонкой, и уже через полчаса, несмотря на закуску, градусы сильно ударили в головы. Комната наполнилась громкими выкриками. Разговор перекинулся на полыхающий неподалеку лесной пожар.

— Дождей нету давно, — сокрушался Александр. — Где это гребаное МЧС? Показушное министерство. Как телек ни включишь, все спасают кого-нибудь. Самолет туда, вездеход сюда. То учения у них, то раздача бинтов-лекарств где-нибудь за границей. А тут неделю уже полыхает, того и гляди, до станицы пламя дойдет, — и ничего. По радио говорят: «Пожарные не могут пробиться к огню из-за рельефа местности». Хоть пол-России сгори…

Потом разговор перескочил на Каурова.

— Не знаю, как вы, а я вот еще ни одной человеческой жизни не загубил. Этот сучонок Лазаря Черного первым будет, — объявил Александр. — И мне малость не по себе. Может, посоветуете, как правильно грех на душу принять, чтобы потом этот убиенный по ночам не являлся?

— А ты не думай про грех, — успокоил брата Серега. — Сдается мне, это дело, наоборот, Богу угодное. Там, в Питере, мы долго не могли поймать это чмо. Но всякий раз будто помощь сверху подоспевала, будто кто-то неведомый помогал нам его в загон загонять.

— Точно, — радостно встрял Михалыч. — Представь, что ты на охоте. Тебе убитые тобой звери являются по ночам?

— Нет.

— Ну вот, — еще больше обрадовался Дрозд. — Так и тут. Что зверь, что человек с жизнью примерно одинаково расстается. Ногами немного подрыгает и все. Труп, он и в Африке труп (Михалыч громко своему афоризму заржал). Относись к Каурову как к мертвой туше свиньи. Людей, я тебе скажу, не так противно и хлопотно убивать, как животных.

У Серегиного брата по пьяному делу развязался язык. Дальше он принялся изливать душу по поводу колхозных проблем. Серега с Михалычем узнали о бедственном положении в станице Островской с уборочной техникой. О том, что государство сельхозпродукцию больше не закупает. А сволочи-перекупщики дают за нее гроши. Вырученных денег на новые комбайны и трактора не хватает. Вот и приходится обходиться старьем — из двадцати тракторов использовать только десять, остальные пуская на запчасти.

— Мы нищие! — то и дело восклицал Александр.

— Не прибедняйся, — осаживал его Серега. — У тебя дом самый лучший в станице, техника хай-фай, гарнитур мебельный немецкий, тачка новая, хоть и отечественная. Чего тебе еще надо?

— Да мне только на себя денег сейчас и хватает, — уже почти кричал Александр. — А шоферам и механикам уже два месяца зарплату не плачу. Нужно, чтобы моя техбаза прибыль давала. А прибыли нет. И никакого просвета. Не знаю, что людям говорить. Каюсь, даже подумывал с горя взять лопату да пойти клад наш родовой сказочный откопать…

— Какой клад? — встрепенулся Михалыч.

— Да погоди ты, — отмахнулся от того Серега. — Сань, может, тебе денег найти взаймы, чтоб ты перекрутился? Есть тут люди всякие, мне обязанные. Они дадут. Что ж ты раньше молчал?

— Найди. Я от денег не откажусь, — закивал Александр, на глазах успокаиваясь. — Только отдавать ведь придется.

— Ничего, подождут, потерпят.

— Только мне много надо — сто тысяч в месяц. Замучаешься ты, брат, дыры мои затыкать.

— Несмертельная сумма. Придумаем что-нибудь. Давай выпьем за твое процветание.

Первая бутыль самогона закончилась. Дрозд, осушив свою кружку, снова поинтересовался.

— Так о каком кладе вы говорили?

— Да легенда одна семейная, — неохотно ответил Серега. — А есть ли клад тот в действительности, никто не знает. Потому что никто его не откапывал.

— Так откопайте! Разве неинтересно? — округлил Михалыч пьяные глаза.

— По семейной легенде, нельзя этого делать — примета дурная, — пояснил Серега.

— Ну вы даете! — осклабился Михалыч. — Двадцать первый век на носу, а они в легенды всякие верят. Темные вы люди — Рогачевы.

— Не твоего ума это дело, — осадил его Серега.

Они откупорили вторую бутыль. И еще накатили на грудь. Брат Александр выглядел самым пьяным.

— Я чего подумал, — сказал он, утерев губы рукавом — А поехали и вправду клад откопаем!

Серега отрицательно покачал головой.

— Нет. Я в последнее время кое-что понял об жизни. Есть высшие силы, с ними лучше дружить. Тогда сбудется все, что задумал. Я чудом выжил этой зимой. Чудом Каурова в Питере поймали. Не знаю, как тебе, Саня, а мне в жизни сильно везет. И я это везение по глупости растерять не хочу.

— Да ты не понял. Я найти клад предлагаю не для того, чтоб забрать. Только посмотрим на него и назад зароем. Никакого запрета мы не нарушим и проклятья не навлечем.

— Классная мысль, поехали! Я с вами! — воодушевился Михалыч.

— Ты даже не думай, — одернул его Серега.

— Ну а чего бы не съездить? — продолжал гнуть свою линию Александр. — Одним глазком только глянем и сразу назад.

Но Серега упорствовал:

— Доходягу в погребе без охраны оставим?

— Нет. Один по-любому должен будет остаться, — Александр посмотрел на Михалыча.

— Так и знал, — усмехнулся тот и налил себе еще самогонки. — Ну хоть сфоткайте на память эти сокровища. У меня фотик с собой.

— Так поехали, что ли? Здесь ведь близко совсем. Когда еще соберемся? — Александр вперил в брата почти умоляющий взор. — Вон и лопата в углу стоит.

Последний аргумент оказался решающим.

— Ладно. Погнали, — сдался Серега.

Михалыч проводил братьев до машины.

— Поаккуратней рулите. Не опрокиньтесь. Обратно с бабами возвращайтесь, — пьяными шуточками напутствовал он Рогачевых.

Впереди на горизонте сверкнуло.

— Вы это видели или мне почудилось? — не поверил глазам Александр.

— Молния, — констатировал Михалыч.

— Неужели дождь пойдет? Дождались. Слава Богу, — лицо Александра озарилось почти религиозным восторгом.

— Хороший знак, — заметил Серега.

Братья уехали. Оставшись один, Михалыч заложил руки подмышки и обозревал окрестности, почти как Наполеон перед битвой. Долго смотрел то на молнии, то на реку, то на пожар. Кажется, пламя еще больше приблизилось. Воздух наполнялся запахом гари. Он и загнал Дрозда в дом. Там он не стал продолжать пьянствовать в одиночестве. Зажег керосинку, прилег на топчан, достал из своей спортивной сумки порножурнал, сунул руку в штаны. Уже на пятой странице собрался кончить в кулак. Но не успел. До его ушей донесся треск пластиковой бутылки…

Михалыч хоть и был крепко пьян, мгновенно затушил керосинку, выхватил из-под подушки ТТ, подскочил на ноги. Распахнув маленькое оконце, прокричал в ночь: «Стой, где стоишь! Шаг сделаешь, пальну… Из ружья».

Потом отступил в глубину комнаты. Не спуская глаз с окна, ожидал, когда вспышка молнии осветит подступы к дому.

— Я те пальну, — раздалось снаружи. — Выходим по одному! Оружие на землю! Работает РУБОП!

Последнюю фразу Михалыч и сам не раз выкрикивал, сбивая с толку врагов. А потому не поверил услышанному. Но от этого было не легче. В любом случае, с той стороны притаились не случайные охотники и грибники.

Наконец сверкнула жирная молния. Михалыч успел заметить метрах в тридцати присевшего на землю человека. Заложив пистолет сзади за ремень, здоровяк нырнул под стол. Там у него стояла большая кастрюля с гранатами РГД-5.

— Еще раз предупреждаю. Без шуток. Вы окружены. Мы знаем, что в доме заложник из Ленинграда, — проорал все тот же голос.

А вот это уже было серьезное заявление: ну кто, кроме своих и теоретически ментов, мог знать про заложника? Пьяный Дрозд, опрокидывая на пол самогонку с едой, вылез с кастрюлей из-под стола. Подойдя сбоку к окну, ударил ногой в перекрестие рамы. Раздался звон разбиваемого стекла. Тут же на звук ударила автоматная очередь.

«А вот и не менты», — догадался Михалыч. Эта догадка сперва его озадачила, а потом придала наглости. Он достал из кастрюли первую гранату. Сорвал чеку и швырнул гостинец в окно — примерно туда, где увидел сидящего человека. После взрыва раздался крик. Потом — мат, потом — стон. Михалыч, как сеятель, раскидывал гранаты одну за другой. Кто-то подал команду: «Назад, отходим!» Но Дрозда это не успокоило. По дому теперь били автоматными очередями. Стены трещали от пуль. Враг хоть и отходил, но уходить явно не собирался. Михалыч перестал бросать гранаты, оставив в кастрюле еще несколько штук. Кинулся в соседнюю комнату. Схватил топчан, забаррикадировал им входную дверь, да еще и стол к ней придвинул. Потом вернулся к погребу, начал разматывать, рвать руками проволоку на засове.

…Его сторожа так громко орали, что Геннадий слышал почти весь разговор наверху. Даже пьяные советы о том, как правильно его убивать, чтобы потом самим не мучиться. Даже странные речи про клад. Много нового узнал про тех, кто его схватил. Только что было толку от этих знаний? Но обиднее, горше всего было слышать про то, как лишь чудом, благодаря «вмешательству высших сил», эти гады его схватили под Питером. Выходит, он совсем чуть-чуть недобегал, недоскрывался от них. И зачем только он в Лугу поехал, да еще Полину с Васей в эту ловушку послал? Геннадий постарался припомнить обстоятельства принятия того рокового решения. И сразу все понял. Его мучители были правы. Это точно были происки высших сил, которых он, Геннадий, здорово прогневил. Ведь чем он занялся сразу после того, как позвонил жене и велел ей отправляться в Лугу? Вызвал двух проституток и устроил себе сеанс самого гадкого в жизни секса. Согрешил! Да еще как! Эта мысль привела Геннадия к другому, еще большему открытию: а ведь и вообще вся эта история, в которую его угораздило вляпаться, случилась по той же самой причине. Ну конечно! Все это — расплата за связь с Катрин — то есть за его первую измену Полине! А те две проститутки были второй по счету изменой! Неужели все так просто? Два раза изменил — жизнь свою погубил. И ладно бы только свою… А Полина, а Вася, а мама? Что с ними, живы ли? Этого он уже никогда не узнает.

Когда голоса наверху смолкли, и хлопнула дверь, Геннадий бросился к лестнице. Колотил кулаками и наручниками по крышке погреба, изо всех сил упирался в нее спиной, надеясь сломать засов. Обессилев, вернулся в тулуп. Отключился.

…Это был самый странный, самый короткий сон в его жизни. Сон длиной в молнию. Геннадий и увидел молнию — вспышку синего цвета, а в ее свете — вдалеке устало бредущего человека. Он шел к нему. Шел навстречу. Геннадию даже почудилось, поверилось, что — на помощь. Но бредущий человек исчез вместе с молнией. «Нежить», — шепнул кто-то невидимый ему на ухо. А через мгновение прогремел гром. И Геннадий проснулся.

…Наяву продолжало грохотать. Да так, что земля вздрагивала. А еще со всех сторон доносилось потрескивание. Геннадий не сразу сообразил, что трещат стены и… автоматные очереди. Это было невероятно, ошеломляюще, сказочно — наверху шел бой!

А потом Геннадий услышал над головой отчетливые слова: «Гена, подъем! Если жить хочешь, вставай!».

Внутри все всколыхнулось от возрожденной надежды. Но совсем ненадолго — дверь погреба распахнулась, сверху свесился включенный фонарь, и в его свете показалась знакомая рожа Щербатого.

— Поднимайся быстрее. Судьба дает тебе шанс, — обратился он к Геннадию. — Мы с тобой в доме вдвоем. Нас кто-то штурмует. Мне одному не отбиться. Только вместе. Погибнем или победим. Если победим — ты свободен.

— Свобода или смерть, — подсказал Геннадий Щербатому нужное словосочетание.

— Да. Вылезай. Я дам тебе ствол, скажу, что надо делать. Ну что, по рукам?

— Ага. По рукам. Только сперва наручники сними.

Вскарабкавшись по лестнице, Геннадий оказался нос к носу с врагом. Щербатый больше не был похож на издевательски самоуверенного наглеца, который сутки назад рассказывал, как трахал Полину. У верзилы подрагивали губы, а лицо было красным и потным. Геннадий чувствовал, как быстро ему передается нервное возбуждение врага. Он старался не глядеть тому в глаза, чтобы не выдать ненароком своей никуда не девшейся ненависти. Щербатый отомкнул ключом наручники. Геннадий расправил руки. Он ощутил во всем теле прилив сил, тепла и еще большей ненависти.

Стрельба за окном тем временем стихла.

— Не нравится мне эта тишина. Слушай внимательно, — принялся враг инструктировать Геннадия. — Я буду в той комнате, а ты в этой. Твоя задача прятаться вот тут, в самом темном углу, и держать на прицеле окно. Если в нем кто появится, сразу стреляй. Светает уже, значит, у нас преимущество.

За окном раздалось какое-то шипение. Щербатый прислушался. Потянуло дымом.

— Крышу подожгли, — сообщил он, мрачнея на глазах. — Ничего, прорвемся. Держи волыну. Только помни, в обойме восемь патронов всего.

Враг протянул ему пистолет. Но отдал не сразу. Будто прочитав мысли Геннадия, заговорил о Полине.

— Ты это… не думай… Я не трогал твою жену. И никто не трогал. Я все выдумал, чтобы сделать тебе побольнее. Разозлился, когда ты чуть не сбежал.

— Ага, — кивнул Геннадий. — С предохранителя как снять?

— Уже снято.

Геннадий, недолго думая, направил ствол в окно и нажал на курок. Руку дернуло. Но пуля попала-таки в оконный проем.

— Чего зря палишь! Береги патроны, козел! — заорал на него Щербатый.

— Ага, — снова кивнул Геннадий и, не говоря больше ни слова, выстрелил Щербатому в грудь.

Лицо врага исказилось болью и каким-то детским наивным удивлением. Потом — злостью. Потом — смертью. Он даже не дернулся. Просто повалился набок, как большой мешок.

Геннадий подобрал выроненный Щербатым фонарь и пошел с ним к входной двери…

…Рогачевы копали под вспышки молний, озарявших ночной горизонт. Но дождя все еще не было. Твердая сухая земля крошилась под ударами лопат на мелкие куски. Они не знали точно, где искать, — отец в свое время лишь показал рукой примерное место на пригорке за старой высокой сосной. Да и было это давно. Поэтому для верности братья очертили круг диаметром метров в двадцать. Внутри него и копали. Все больше потея и ожесточаясь, они срыли уже макушку пригорка. Серега разделся по пояс, он уже натер на ладонях мозоли, но неистово продолжал копать. Он злился в душе на брата, подбившего его на эту работу, на себя — за то, что поддался его уговорам, на предков, закопавших свой клад так глубоко, на Луку, из-за исчезновения которого ему пришлось сегодня нажраться, и на Анну Бланк, не поехавшую с ним в Островскую.

«А если никакого клада нет и никогда не было? — пришла вдруг в голову дикая мысль. — Или был, но его давно выкопали? Что тогда? А тогда беда: нельзя будет передать своему сыну или внуку эту семейную легенду, укрепляющую на протяжении веков весь их род. Цепь оборвется, между прошлым и будущим нарушится связь!..».

Только он так подумал, сверкнула очередная молния, и острие лопаты ударилось обо что-то твердое.

— Посвети-ка, — обратился Серега к брату. Опустился на четвереньки, стал расчищать землю ладонями. Луч фонаря выхватил что-то темно-зеленое.

— Ящик деревянный, — определил Серега. И стал окапывать ящик по периметру. Тот оказался широким и плоским, с изъеденными ржавчиной металлическими ручками по бокам. Серега схватился за них и вытащил ящик из земли. Крышка поддалась без труда. Внутри ящика было пусто! На дне они увидели лишь два крошечных желтоватых комочка. Александр хотел поднять их, но комочки рассыпались у него в руках. На пальцах осталась черная пыль. Брат, понюхав ее, сообщил:

— Табак.

— Окурок от самокрутки, — догадался Серега. — Посвети-ка теперь сюда.

Он ткнул пальцем в прямоугольное пятно на боковой стенке ящика.

— Похоже на маркировку.

Силился разобрать буквы и цифры на штампе.

— Склад №124 РККА. IV.1929 г. Отв. приемка… Какой-то Шальнев или Шальнов. РККА — это Рабоче-крестьянская красная армия. IV.1929 г. — апрель двадцать девятого года. Не такой уж старый ящичек, от снарядов, наверное. Значит, в 1929 году или после него кто-то порылся здесь. Он и выкопал клад. Все. Дальше нет смысла копать.

Пошел дождь. Но Александр не обращал на долгожданные ручьи с неба никакого внимания.

— Думаешь, кто это был? — спросил он.

— Может, дед или брат его Николай, — неуверенно предположил Серега.

— Вряд ли, — не согласился с ним брат. — Их убили в двадцать девятом. Всего через несколько месяцев после того, как этот Шальнов на ящике расписался. Здесь в округе после Великой Отечественной разных таких ящиков много было раскидано. Я думаю, он случайно здесь. Слишком неглубоко зарыт. Надо дальше копать.

— Я не буду, — заявил Серега.

— Как не будешь? Надо же удостовериться.

— Не хочу удостоверяться.

— Не понимаю тебя. Грех не закончить работу, раз уж начали. Что ж теперь? Предлагаешь жить дальше, думая, что наш клад кем-то выкопан?

— Предлагаю жить и считать, что он все еще там.

— Ну и не копай. Я один управлюсь, — брат решительно поднял мокрую лопату с земли.

Дождь превращался в ливень. Серега спрятался под сосну. Он мог, конечно, уйти в машину, но по отношению к брату это было бы некрасиво. Александр продолжал отчаянно вгрызаться в землю.

Сверкали молнии, сотрясал небо гром. Внезапно до ушей долетел еще один звук. Серега узнал его. Это был треск автоматных очередей. Он раздавался с той стороны, где была охотничья сторожка!

— Сань, там стреляют, — крикнул он брату. — Михалыч в беде!

Александр перестал махать лопатой. Прислушался.

— Быстро к машине! — скомандовал Серега.

…Насквозь промокшие, они гнали по ночной степи. Машину то и дело подбрасывало. Пару раз занесло так, что Сереге с трудом удалось справиться с управлением.

— Потише, не гони так, — заклинал Александр. Но Серега не слушал. Его беспокоило другое.

— У меня только один ствол, мне нечего дать тебе, — сокрушался он.

— Гаси скорость! Туши фары! — продолжал настаивать Александр. — Они издалека нас увидят и встретят.

Брат был прав. Серега надавил на тормоз и выключил свет. Теперь дорога была едва различима.

— Там есть тропка одна, нам на нее надо выйти, чтобы с другой стороны кустами к домику скрытно подобраться, — сказал Александр.

Они ехали теперь медленно. Брат по памяти говорил Сереге, куда рулить. Дорогу едва подсвечивало лишь зарево лесного пожара, возникшее на горизонте. Дождь зарядами бил по лобовому стеклу. В какой-то момент он почти прекратился, и Рогачевы ясно увидели впереди помимо большего огненного пятна еще одно, совсем крошечное. Старший брат первым определил его природу:

— Это дом наш горит.

— …Не стреляйте. Я убил его. Я свободен, — прокричал Геннадий людям снаружи.

В ответ оглушительно застрочил автомат. Пули летели через окно, колотились о стену. Боль обожгла правую руку пониже локтя. Геннадий присел на корточки.

— Ага, — крикнули снаружи. — Так мы тебе и поверили. Знаю, Рогатый, твои штучки. Что, припекает? Дышать нечем стало? Скоро сам выползешь из своей норы. Это я, Архип! Узнал? Сейчас мы с тобой за Жору Ереванского посчитаемся.

Геннадий решил, что Рогатый — это кто-то из Рогачевых, скорее всего, бритый главарь. Остальные имена ни о чем не говорили. Он ничего не понимал. Но комната и вправду быстро наполнялась дымом. У него уже щипало глаза.

Он посветил себе на рану: в руке всего лишь засела щепка, — наверное, пуля выбила ее из стены. Геннадий без труда выдернул эту занозу. Потом луч фонаря сам собой уперся в какую-то кастрюлю, на дне которой лежали три гранаты. Геннадий не удержался и взял одну.

Пополз на четвереньках в соседнюю комнату. Принялся обшаривать труп Щербатого. То, что ему было нужно, отыскалось в кармане джинсов. У верзилы был дорогой понтовый мобильник — «Моторолла» — всего сантиметров десять в длину, с непривычно маленькими клавишами. У Геннадия не сразу получалось попадать по ним дрожащими пальцами. Да еще гудок в трубке то и дело пропадал — вызов срывался. Только с шестой или седьмой попытки он смог набрать код Петербурга и номер своего домашнего телефона. Раздались гудки, но трубку никто не снимал. Потом гудки кончились — связь снова пропала.

Дым уже застил глаза. Стрельба стихла. Видать, неизвестный Архип понял, что развязка и так близка — решил просто чуть-чуть подождать. А Геннадий все жал на кнопки мобильника, то и дело прикладывая его к уху, проверяя сигнал.

Возбуждение нарастало. Он понимал, что находиться в сгущающемся дыму становится уже смертельно опасно. Но ничего не мог с собой поделать. Ну еще один набор номера! Может, тогда, в первый дозвон, Полина не успела взять трубку, потому что спала? А теперь проснулась и сидит ждет у телефона? Может, она почувствовала, что это он? Поняла, что это экстраординарный звонок? Да и кто может звонить в такое время — на рассвете…

Геннадий от дыма закашлялся. Глаза уже беспрерывно слезились. Внезапно снаружи возобновилась стрельба. Автоматные очереди перемежались с одиночными выстрелами. Раздавались нечленораздельные крики.

Нервы Геннадия раскалились: он боялся задохнуться, но еще больше боялся не дозвониться. Совершенно не к месту у него (как тогда под деревом в снегу возле кладбища) вдруг случилась сильнейшая эрекция.

…Очередная комбинация цифр. Есть гудки! Геннадий до боли вдавил трубку в ухо… Есть соединение!

— Алло, алло, — раздался родной божественный голос Полины.

— Я живой, Поля, живой! — прокричал в трубку Геннадий… и испытал оргазм.

…Связь опять оборвалась. Он даже не понял, в какой момент. И не был уверен, что Полина его услышала. Но зато он слышал ее! Жива! Жива! И он только что кончил от одного ее голоса!..

…Они бросили «девятку», почти загнав ее в речку. Черное небо серело. Серега с братом захлюпали кроссовками по мокрой высокой траве. Оба были по пояс голые — их футболки остались висеть на сучках сосны. Серега прямо на голое тело набросил наплечную кобуру. Александр сжимал в руках монтировку.

Вот и тропинка. Бежать стало легче. Они находились уже у подножия холма. Сторожку отсюда не было видно, но запах гари ощущался отчетливо.

Внезапно по ушам ударила автоматная очередь. Серега с братом инстинктивно упали в сырую траву. Неужели заметили? Ведь их полуголые торсы хорошо видны на фоне темных кустов. Но стрельба быстро стихла. Осторожно, пригибаясь к земле, они продолжили красться наверх.

Чем выше поднимались по склону, тем гуще вокруг них становился дым. Наконец над шапкой холма показались огненные перья. Братья свернули с тропинки и теперь подползали к сторожке. Прямо на них выплывала горящая крыша. Вдруг Серега увидел в отблесках пламени перед собой человека, чуть подальше — еще одного. Оба были в спортивных костюмах, с короткоствольными автоматами в руках. Первый человек присел на одно колено, второй лежал на боку, опираясь на локоть. Оба всматривались в сторону горящего дома. Серега показал на них брату стволом своего ТТ и шепнул:

— Как только кончу их, сразу вместе бежим, я — к дальнему, ты — к ближнему. Берем автоматы.

— А если это менты? Автоматы у них — ментовские, — опасливо прошептал Александр.

— Менты? В спортивных костюмах? — усмехнулся Серега. Он прицелился в дальнего от себя человека и нажал на курок. Лежачий задергался и закричал: «Архип, меня ранили». А Рогачев уже стрелял по сидячему. Тот успел отпрыгнуть в сторону и уклониться от первой адресованной ему пули. Но не удержался, неуклюже упал на пятую точку. Раскорячился. Вторая пуля положила конец этим неловким движениям. Серега тут же кинулся к нему, выстрелил в голову. Вырвал из мертвых рук автомат, швырнул его брату. Бросился ко второму, стреляя в того на бегу. Упал рядом на землю, прячась за тело, которое уже не подавало признаков жизни. Теперь перед ним была вся сторожка, сверху объятая пламенем. Серега не удержался и выкрикнул:

— Михалыч, ты жив?

В ту же секунду раздалась автоматная очередь. Лежащий рядом труп задергался, приняв на себя несколько пуль.

Михалыч не отозвался.

«Уж не Архип ли, телохранитель Нукзара?» — осенило Серегу. Он подобрал лежащий на земле АК-74 и, не глядя, наугад дал ответную очередь поверх трупа. Сказал брату:

— Там еще один, где-то слева.

— Понял, обойду снизу, — ответил тот. — Попробуй отвлечь его, заставь еще пострелять.

Александр скрылся из вида. Светало. Серега выждал с минуту и снова начал стрелять. Предсказуемо получил автоматную очередь в ответ. На этот раз пули просвистели над ним сантиметрах в тридцати. Серега рискнул и чуть приподнял голову. Он не видел, откуда стреляли. Но успел заметить впереди метрах в двадцати что-то вроде бугра — уж больно соблазнительное место для укрытия. Серега решил дать еще одну очередь, но автомат, выплюнув пару пуль, захлебнулся. Отстегнул магазин — он был пуст. Пошарил рукой вокруг, но не нашел запасных рожков. В этот момент впереди вспыхнула перестрелка. Сначала одна длинная очередь: та-та-та-та. Потом другая короткая: та-та. И, наконец, один за другим три пистолетных хлопка. Серега вскочил и, петляя, рванулся в сторону бугра, сжимая в руке ТТ, только на бегу осознав, что в его обойме осталось всего два патрона. В него никто не стрелял. По ту сторону бугра Серега увидел сидящего к нему спиной человека. Он что-то делал со своей ногой. Кажется, он был ранен. Серега, не раздумывая прыгнул на него сзади, сходу ударил рукояткой пистолета в висок. Человек с тяжелым свистящим вздохом неуклюже упал на живот. Подобрав с земли его автомат, Сергей залег и тихонечко позвал брата:

— Саня, ты где?

Спереди раздался слабый стон. Серега хотел броситься туда. Но вспомнил про пистолетные выстрелы, которые слышал последними. Рядом с распростертым перед ним человеком не было никакого пистолета. Значит, должен быть еще один враг! Или несколько…

Впереди виднелся кустарник. Оттуда опять донесся стон. Серега вспомнил про другой чеченский трюк — ловить противника на раненых как на живца. Небось, залегли там в кустах и с нетерпением ждут, когда он к ним сунется. Может, еще и стонут нарочно. Но потом в голову пришла другая, успокоительная мысль: вряд ли ему противостоят серьезные бойцы. В противном случае им с братом не удалось бы так легко вывести из строя троих из них. Вероятно, это не какая-нибудь переодетая разведгруппа, а обычная братва, незнакомая с тактикой ведения ближнего боя на местности. Если так, они сами теперь ошарашены и боятся каждого куста. Рядом с ним лежал не Архип. Если тот, на кого он подумал, прятался сейчас где-то впереди с пистолетом, то Серега примерно знал, чего от него ожидать. Архип был бывшим борцом. Крупный, под сто килограммов веса, с бешеным, жестоким характером. Большой мастак запугивать людей, но не бегать по «зеленке». А значит, у него против Архипа в этом пейнтболе есть преимущество.

Была не была! Серега метнулся вперед, сильно забирая влево. И, конечно, раздался выстрел. Но мимо и с опозданием — Серега уже почти добежал до кустов. Он успел засечь вспышку и, мгновенно упав на землю, дал туда очередь. Кусты затрещали, как будто сквозь них продирался кабан. Треск удалялся. Враг убегал. Серега бросился вдогонку. Но неожиданно споткнулся обо что-то мягкое. На земле лежал человек. Даже два человека! Один почему-то в трусах, с перебинтованными окровавленными ногами. Он тяжело дышал, его губы что-то шептали в бреду. Второй, голый по пояс, уткнулся лицом в траву. Этим вторым был его брат Александр!

— Саша, ты ранен? — спросил Серега. Брат не отвечал.

— Братушка, очнись! Вставай! — Серега тормошил Саню, потом схватил его за руку, щупал пульс и не находил. И тут его взгляд словно магнитом притянула черная дырочка над ухом брата. Из нее на землю уже натекла маленькая черная лужица. Серега перевел непонимающий взгляд с брата на человека в трусах. Замотал головой. Отшатнулся от неподвижного тела Сани. Подарил человеку в трусах контрольный выстрел в голову. И побежал дальше.

…Кусты быстро закончились. Перед Рогачевым распростерся голый склон. Вниз по нему, прихрамывая, медленно ковылял некто большой, грузный, действительно, похожий на Архипа. Он направлялся к двум «Нивам» оставленным у подножья холма. Добраться до них у Архипа не было шансов. Серега нажал на спусковой крючок. Здоровяк рухнул, взрыв подбородком песок…

…Стрельба снова стихла. Комната наполнялась жаром, находиться в ней становилось уже невозможно. А снаружи шел дождь.

«Может, залезть назад в погреб и пересидеть, дождаться, пока дождь потушит пожар?» — подумал Геннадий. Но потом ему пришла в голову мысль получше. Он начал шарить руками по полу возле трупа Щербатого. Хотел найти пистолет, но наткнулся только на гранату, взятую из кастрюли. Схватив ее, на ощупь добрался до окна. Так и есть — сквозь него из-за дыма ничего не было видно. Геннадий, голый по пояс, полез в это окно, обдирая живот и бока о засевшие в раме осколки стекла.

Перевалился наружу, упал на землю, поднялся, побежал в дыму, сжимая в руке гранату. Справа дым начал рассеиваться. Но Геннадий не поддался искушению чистым воздухом и взял левее, стараясь по примеру деда Лазаря держаться спасительной дымовой завесы. Он опять бежал под гору, должно быть, в ту же сторону, что тогда ночью. Как и тогда, его хлестали кусты. А еще хлестал ливень. Мокрая грязь прилипала к подошвам и гирями висела на них. Чтобы земля снова не выскользнула у него из-под ног, Геннадий перешел на быстрый шаг. Потом на медленный… Дымовая гуща уходила влево, постепенно рассасываясь. Геннадий упрямо шел за ней. Дышать стало легче. Но теперь его мутило, во всем теле ощущалась ватная слабость.

Ноги все-таки подкосились. Он упал на спину, заскользил вниз по грязи. Поджав по себя ноги, пытался замедлить скольжение. В конце концов его затормозил густой кустарник. Геннадий лежал, собирался с силами. И уже различал в дыму свои руки, грудь и живот. Они все были в капельках крови. Но дождь смывал эту кровь у него на глазах…

…Архип — это точно был он — корчился, лежа на земле, и орал от боли как резаный. Озираясь по сторонам, Серега добежал до него. И, присев рядом на корточки, ударил здоровяка кулаком в квадратный подбородок. Тот сразу перестал орать.

— Сколько вас было? Ты в брата стрелял? Кто вас навел? — обрушил Рогачев град вопросов на приходящего в себя после удара Архипа.

Тот закатил глаза и среагировал лишь на третий вопрос.

— Баба твоя.

— Какая баба? — не понял Серега.

— Журналистка, — Архип сплюнул кровь вперемешку с песком. И на лице его, как почудилось Рогачеву, проступило что-то вроде улыбки. — Это она Ереванскому стучала на тебя. От нее он узнал, что ты хочешь его место занять.

— Врешь, сука! Не хотел я занять его место, — Рогачев опять занес над головой Архипа кулак. Но вместо нового удара задал новый вопрос: — Где Лука?

— На дне Волги.

Слушать это было невыносимо, Серегин палец сам нажал на спусковой крючок.

В горле Архипа раздалось противное бульканье, а за спиной Рогачева послышался всплеск. Он оглянулся и увидел… Каурова. Метрах в двухстах от себя. Внук Лазаря Черного стоял по пояс в пузырящейся от дождя речке и смотрел на него. Обмен взглядами длился не дольше секунды. Беглец нырнул в воду. Серега дал очередь ему вслед. Но короткоствольный АК-74 был не самым лучшим оружием для прицельной стрельбы с этой дистанции. Кауров вынырнул уже у другого берега. Серега отшвырнул автомат, выхватил из наплечной кобуры ТТ и бросился в погоню.

Только сейчас, на бегу, до него дошли весь ужас и масштабы случившегося: брат убит, Михалыч, возможно, тоже, Лука — на дне, Анна Бланк предала… Его мир рушился. Сгорал в огне и застилался дымом…

…Дождь усилился. Удары грома подгоняли Геннадия. Молнии били теперь совсем рядом. Он бежал берегом речки, боясь углубиться в лес. Понимал, что в лесу у него больше шансов спрятаться и спастись, но не мог себя заставить свернуть влево — несколько молний оглушительно разорвались именно там, среди высоких берез. Совсем близко. Даже воздух уже был наполнен одуряющим запахом серы. Он пьянил, заряжал какой-то тревожной веселостью.

Геннадий оглянулся на бегу и увидел преследователя. Бритый главарь Рогачев с пистолетом в руке выбирался на берег из речки.

Близость погони, дым, дождь, разрывы молний и огромное зарево впереди напоили Геннадия первобытным отчаянием, граничащим с первобытным восторгом. «Тепло от огня старых ветреных мельниц любви у меня в груди», — подумал он. Потом поглядел на гранату в руке, обернулся еще раз, замедлив бег, и прокричал сквозь шум дождя: «Ну давай, Рогатый, иди сюда. Это я твоего дружка грохнул!».

…Серега так и не узнал у Архипа, сколько людей с ним приехало. Если больше четырех, то в любой момент ему вдогонку могла прилететь пуля. Но он уже не заботился о своей безопасности, не оглядывался по сторонам на бегу. Впереди маячила спина кровного врага. Рогачев старался не выпускать ее из виду, но думал во время этой погони только об Анне Бланк. Ее предательство было самой страшной из бед, обрушившихся на него за последние минуты. Страшнее гибели брата, Михалыча и Луки. «Она не могла это сделать. Она ждала меня каждый день, — убеждал Рогачев сам себя. Из его глаз впервые за много лет текли слезы. — Она не знала, где нас искать в степи. Это Лука им под пытками выдал. Архип понял, что я его кончу, и решил на прощанье шмальнуть в меня этой ложью».

Серега прощался с жизнью. Прежней жизнью. Он хотел теперь только убить внука Лазаря Черного и еще доказать самому себе, что Анна не виновата. Он цеплялся за нее, как сорвавшийся в пропасть цепляется за выступ скалы. Верил самому себе и не верил.

«Они приехали сюда меня убивать, потому что знали — тут место глухое, и я в сторожке буду один! Это Лука им под пытками… Стоп! Лука ведь не знал, что именно я сегодня на ночь поеду в Островскую. Об этом известно было только Маргелу… И Анне. Стучала, стравливала меня с Ереванским. Но зачем? Нет, нет! Она не может быть заодно с ними».

Рогачев добежал до Медведицы, бросился в нее и поплыл, одной рукой загребая, второй держа над головой пистолет.

«А если все-таки правда? Если это она? Если Ереванский ее за мной приглядывать подослал? На зоне — спектакль, с Анной — спектакль… А ведь я тогда наговорил ей на диктофон, что Жоре не подчиняюсь…».

Вода вокруг пузырилась, как газировка. В какой-то миг Сереге захотелось в ней утонуть. Но его глаза снова отыскали спину врага.

— Она не могла это сделать. Она ждала меня каждый день, — упрямо и зло прорычал Серега, выбираясь на другой берег.

В этот момент враг обернулся и что-то ему прокричал. Рогачев не разобрал слов, но уловил смысл: враг его не боялся. Это был вызов.

Серега остановился. Прицелился в убегающего Каурова. Его палец уже начал жать на курок. Но молния сверкнула под руку. Взгляд на мгновенье соскочил с вражьей спины. И Рогачев увидел другого человека. Его рука дрогнула…

…Геннадий не слышал выстрела, но ощутил его. Одновременно со вспышкой молнии и ударом грома почувствовал кожей лица вибрацию воздуха. Оглянулся — Рогачев стоял и целился в него из пистолета. Геннадий пригнулся и начал петлять, как заяц. Но так круто закладывал виражи, что поскользнулся на мокрой траве. Вскочил, рванулся вперед. И снова не удержал равновесие. Поднимаясь, успел заметить Рогачева — он снова бежал за ним. «Не уйти», — понял Геннадий и опять поглядел на гранату. Она была его последней надеждой…

…Сначала Серега подумал, что увидел одного из людей Архипа. Но потом понял, что человеческий силуэт ему просто почудился. Должно быть, от нервного напряжения и еще не перебродившего в голове самогона. Он опять поймал взглядом спину кровного врага. И опять бросился в погоню. Неожиданно враг упал. Поднялся. Снова упал.

«Тебе не уйти», — твердо решил Рогачев. И любовно подумал о своем последнем патроне…

…Их разделяло теперь всего метров двадцать. Геннадий на бегу выдернул чеку. Сжал рычаг. Он знал: пока вот так держит его, взрыва не будет. «Пора… Нет… Вот теперь!.. Рано…» — выбирал момент, чтобы метнуть в Рогачева свой единственный боеприпас. И вдруг с ужасом понял, что не сделает этого. Он никогда в жизни не бросал гранату! Он не сможет соотнести силу броска с расстоянием, на которое она полетит. А если не долетит? А враг, увидев, как он замахивается, отскочит, заляжет, спасется — ведь граната не сразу взрывается… И что тогда? Конец. Он останется безоружным.

Пальцы Геннадия будто закаменели, давя на рычаг гранаты. Он вдруг осознал, что есть только один верный способ убить Рогачева. Взорвать себя вместе с ним! И чем быстрее сокращалось расстояние между ними, тем ближе и неотвратимее был именно этот финал.

«Дедушка, дай мне силы!» — взмолился Геннадий, задрав голову к плачущим небесам…

…Серега настигал врага с каждым шагом. Их разделяли метров пятнадцать — не больше. Голова раскалилась, разболелась от ненависти. «Пулю — в затылок. В глаз. Лучше в лоб», — уже прикидывал он, как поставит финальную точку. Приближался какой-то решающий миг его жизни. Внезапно Серегу ошеломила догадка: «Это все клад! Не надо было его искать. Все обрушилось, как только мы воткнули в землю лопаты. И дед с братом в двадцать девятом году тоже погибли из-за него. Погибли, потому что клад откопали! А штамп двадцать девятого года на ящике — вовсе не штамп, а подсказка, послание о том, как все было…». Что же делать теперь? Клада нет. Обратно в землю его не зароешь! У Сереги помутилось в голове от отчаяния. Неужели нет выхода? Есть!!! Чтобы вернуться назад и спасти то, что еще можно спасти, нужна крупная ставка. Нужна жертва — искупительная, последняя, самая важная.

Кровь закипала, адреналин захлестывал и душил. Его горький запах забивался в ноздри, его сладкий вкус прилипал к языку. Его было столько, как никогда в жизни. Больше, чем в момент убийства Ереванского или перед несостоявшимся сексом с Полиной. Больше, чем во время схватки с Арго. Потому что в этот раз все было поставлено на карту. Кауров был теперь для него всем. Все цели, мишени, мечты сошлись в одну точку на спине убегающего врага. «Он — не он, я — не я, — догадался Серега. — Это то, от чего всю жизнь мучился батя и о чем мечтал — кинуться в погоню за Лазарем, догнать, застрелить, отомстить. И положить конец этим мучениям». Теперь он точно знал, что должен выстрелить врагу между лопаток, а еще лучше — загнать туда осиновый кол.

«Если я не убью его, Лазарь победит. Он воскреснет», — понял Серега…

…Начались неглубокие лужи. Каждый шаг теперь отзывался брызгами. Ноги скользили. Приближалась развязка.

Геннадий оглянулся и увидел полное решимости лицо врага. Между ними было уже метров десять. «Полина, не уходи!» — пронеслось в мозгу. И ноги его опять подкосились. Чтобы не упасть, выставил вперед руки. Пробороздил метра полтора на карачках. Снова оглянулся: его настигала неумолимая, похожая на оскал улыбка врага. При виде ее губы Геннадия сложились в ответной улыбке. А пальцы сами разжались, отпуская гранату на волю.

Он вскочил и побежал дальше, а его последняя надежда осталась лежать в луже, неслышно отсчитывая секунды. У Геннадия в мозгу тоже начался отсчет. «Раз, два, три…» На счет «семь» он резко остановился и обернулся. Рогачев настигал его. Выставив перед собой пистолет, он не бежал, а летел, будто на крыльях с перекошенным от ненависти лицом. И в следующую секунду врезался в Геннадия вместе с волной горячего ветра, вместе с грохотом взрыва и свистом летящих осколков. Удар был сильный, но Геннадий чудом устоял на ногах. А потом кто-то выключил звук…

Больше не было ни разрывов грома, ни шума дождя. В неестественной тишине враг висел на нем, обняв двумя руками за шею. Потом начал медленно сползать вниз. Из его спины струились красные ручейки. В нее попали осколки гранаты. Геннадий понял: если бы не спина Рогачева, все эти осколки достались бы ему.

Глаза врага уплывали куда-то. В них застыл неизвестный вопрос, но адресован он был не Геннадию. Рогачев смотрел мимо него. Будто увидел кого-то за его левым плечом на берегу речки. Геннадий оглянулся, но там никого не было…

…Серега не понял, как это случилось. Он выставил вперед пистолет. Он уже хотел вонзить пулю в спину Каурову. Но в этот момент у него за спиной выросли крылья и очень быстро понесли его на врага. Он почувствовал себя настоящим ангелом мести.

…И вдруг увидел старика. В длинной накидке а, может, в плаще, старик стоял на берегу Медведицы, скрестив на груди руки. Он был сутул и напомнил лицом карандашный портрет Лазаря Черного. У него не было никакого оружия, но он смотрел на Серегу так, будто целился из невидимого ствола. Рогачев понял: сейчас раздастся неслышимый выстрел, и попытался взмыть вверх. Но крылья его больше не слушались. Только спине стало щекотно от этих бесполезных усилий.

…А потом на него навалилась усталость. Он так много нервов и сил потратил в последние часы, дни и годы, что заслужил минуту тишины и покоя. Только одну минуту. Просто присесть на траву, чуть перевести дух и лететь дальше…

…Враг оседал на траву очень медленно, нехотя. Наверное, по сантиметру в минуту. Геннадий почему-то подумал, что с каждым этим сантиметром он что-то безвозвратно теряет. Может, вместе с Рогачевым с него сползала его прежняя, такая ненастоящая, глупая жизнь? Да и была ли она, эта жизнь?

Наконец, враг опустился перед ним на колени, беспомощно уткнувшись ему лицом в живот. Руки Рогачева упали вниз и повисли плетьми. На его левом плече Геннадий увидел имя «Лена», выведенное по-детски коряво, зарубцованное мелкими шрамами. Оно было похоже на слово из неоконченной предсмертной записки. Нательный крест с груди Рогачева сбился на спину, а в считаных сантиметрах от указательного пальца правой руки на земле лежал пистолет. Но на то, чтобы преодолеть эти сантиметры, у врага уже не было жизни…

Геннадий положил ладонь на бритый затылок Рогачева и с наслаждением всей грудью вдохнул запах гари.

Дождь слабел. Где-то далеко над степью уже брезжило солнце. Степь больше не пугала, а манила его. И еще захотелось снова, уже свободным, заглянуть в погреб, где он совсем недавно ждал приближения смерти. Но Геннадий подавил в себе эти соблазны. Он почти заботливо положил на траву Рогачева. Подобрал пистолет. И побрел в сторону леса, радуясь одной только мысли, что когда-то среди этих деревьев, быть может, прятался его дед…

…Он проснулся на вершине кургана. До тех пор, пока не вышел к нему, долго бродил по лесу. Он сразу узнал этот потертый временем камень, возле которого зимой ждал открытия магазина. И как только присел к камню, тотчас заснул. А когда пробудился, уже вечерело. Первое, что бросилось в глаза, — мокрый блеск куполов церкви, однажды укрывшей его от собственных страхов. Второе — туча воронья, кружащая далеко за станицей над пашней. Третье — кладбище, где водятся призраки, которых он уже не боялся.

К нему вернулся слух, пропавший после взрыва гранаты. Он достал из кармана мобильник Щербатого. Думал, здесь, на высоте, вблизи станицы, трубка поймает сигнал. Но гудков не было.

Небо расчистилось, и уже проступали первые звезды. Только сейчас до него дошло, что он выжил и, кажется, победил.

«Спрячься в огне, убей двух врагов», — вспомнились вдруг слова старика Панкрата Чудилина. Сумасшедшее пророчество сбылось.

К горлу подкатил комок.

— Дедушка, дай мне знак, что ты здесь, — прошептал он в вечернее небо.

Затаил дыхание. Ждал… Знака не было.

…Он долго сидел, привалившись спиной к огромному камню, слушал пение сверчков, вдыхал запахи трав и смотрел на раскинувшуюся внизу, зажигавшуюся огнями окон Островскую.

Потом решительно отшвырнул от себя пистолет. Встал на ноги и начал быстро спускаться по тропинке в родную станицу.

Все небо над его головой было усеяно счастливыми звездами…

Лазарь проснулся среди ночи и понял, что умирает. Внутри него и снаружи была звенящая пустота. Он будто висел в этой пустоте. Будто растворился в ней. Попробовал пошевелить рукой или ногой под одеялом — ничего не вышло. Он не чувствовал тела и поэтому не мог сжать кулаки. Не чувствовал языка, губ и поэтому не мог прокричать смерти: «Пошла прочь!» Единственное, что его еще слушалось, это глаза. Лазарь смог их открыть и теперь ясно видел перед собой лицо смерти. Оно расплылось на потолке гадкой гримасой. Свет уличного фонаря проникал сквозь щель в занавесках. И от этого света, пропущенного сквозь цветок на подоконнике, сквозь дырявый матерчатый абажур люстры, на потолке проецировалась уродливая скалящаяся физиономия. Нет, ошибки быть не могло. Это не была причудливая игра света и тени. Это была смерть собственной персоной. Два больших желтых глаза, не мигая, смотрели на Лазаря. Крючковатый нос был похож на клюв хищной птицы, а распахнутый в улыбке рот — на неровную, объеденную арбузную корку. «Так вот ты какая», — пронеслось в мозгу у Лазаря. Он пожалел, что не до конца задернул перед сном занавеску окна. Пожалел, но только на мгновенье, что встречает смерть в полном одиночестве. А потом подумал, что так, верно, и должно было случиться. Подлая трусливая тварь с юности выслеживала его, бродила вокруг да около и все никак не могла к нему подобраться. Она вцепилась в него ночью, в спящего, в тот единственный момент, когда воля дремлет. Она умышленно не тронула зрение, оставила ему эту последнюю лазейку в мир живых. Лазарь понял, смерть хочет, чтобы они напоследок посмотрели в глаза друг другу, хочет поймать его последний отчаянный взгляд, сполна насладиться победой над ним. Но кое-что все-таки еще было в его силах.

Лазарь закрыл глаза и сам, раньше срока впустил в себя темноту. Он почти услышал стон разочарования и злой скрежет зубов. Почти увидел, как лицо на потолке перестает улыбаться…

Лазарь жаворонком уносился вверх сквозь калейдоскоп затухающих счастливых видений, последним из которых было ясное синее небо над одинокой телегой в степи — той самой, на которой они с отцом когда-то возвращались с даниловской ярмарки…