- А может, покажешь ребятам прожектор, Ибрагимов?
- Нет,-сказал Ибрагимов.-Оттуда смотрите. А здесь нельзя. Сантиметр туда, сантиметр сюда, а нарушитель уйдёт. Это техника. - И, уже сам спускаясь по лестнице, показал на бум. - Пусть сначала на бревне хорошо ходить научатся.
Мышойкин заморгал. А Прыгунов развёл руками:
- Ибрагимов человек строгий. Заслужить его улыбку - это знаешь… А насчёт техники он прав.
- Да я на буме смогу, запросто! - оправдываясь, сказал Витя.-Тренироваться только надо! А бревна нет…
- Бревна! Во сказанул! - так и сорвался с места Алёша.-Да перед школой два бревна у самой дороги! Притащить, и всё!
- Пошли? - посмотрел на ребят Прыгунов.
- Мы сами! - сказал Алёша.
А строгий Ибрагимов улыбнулся Ломоносову:
- Хозяйственный. Как старшина. Ржавой банки не выбросит.
Все знали, что старшина по старинке на опасных участках навешал заграждений из пустых консервных банок, хотя приборов для наблюдения на заставе было хоть отбавляй.
Мальчишки рассмеялись, а Зина сощурила один глаз и что-то смекнула.
А через час, позвав на вышку Прыгунова, часовой протянул ему бинокль: по совхозной дороге три человека тащили на плечах бревно. Впереди шагал Ломоносов, посредине Митя, а сзади, вертя головой, Мышойкин.
Конечно, как Мышойкин сопел, то и дело поднывая: «Поосторожней, не наваливайте!» - Прыгунов не слышал. Но зато он хорошо видел, как, покачиваясь, будто на волне, бревно потихоньку приближалось к школе.
Но на этом дело не кончилось.
Через день-другой в совхозе обратили внимание на то, что из кюветов, с задворков пропали все валявшиеся там консервные банки. А ещё через пару дней, проезжая с КПП, начальник заставы Щербаков заметил за школой среди гигантских зарослей медвежьей дудки и лопуха какой-то непривычный блеск. Он подошёл к краю оврага и увидел, что возле увешанных банками и верёвками кустов второклассники Жучков и Жуков обыскивали первоклассника Ершова.
- Это что такое? - Щербаков показал на банки.
- Застава, товарищ капитан! - сказал, вытянувшись, Жуков.
- А вы что делаете?
- Нарушителя проверяем! Нас Зина поставила!
- Ну и что? Наш человек? - кивнул на Ершова капитан.
- Наш! - крикнули оба.- Из нашего первого класса!
И, садясь в машину, Щербаков улыбнулся: «Ну, кажется, дела пошли…»
Дела шли! Каждый день, после уроков, Зина выводила отряд малышей к оврагу, расставляла посты, обходила дозором школьный огород Варвары Ивановны и учила мальчишек различать следы, а тем, кто отличался в учёбе и охране «заставы», разрешала поводить по буму Удара.
- Молодец, Поросюша! - похвалил Ломоносов и принёс Зине целую сумку консервных банок.
Митя пришёл к мальчишкам с мелкашкой, и они целились по очереди в старый дубовый пень.
Каждое утро шагавшие по гребню Сладкой пограничные наряды замечали, как на соседней сопке, прыгая с камня на камень, поднимались по крутой тропе майоровские пионеры.
Как-то бегущих ребят заметил снизу приближавшийся к школе почтальон Свечкин, в сумке которого лежало большое письмо с штампом «Заказное». Было оно из маленького городка на Волге и летело к дальней заставе через всю страну целых восемь часов, да ещё сутки добиралось железной дорогой.
«Интересно, я к ребятам, а они - от меня, да ещё по сопке. Это что-то новенькое!» - подумал Свечкин.
Но больше других был удивлён переменами в жизни ребят Иван Кузьмич.
По утрам даже его Витя стал делать зарядку и бегать по буму. Валявшиеся как попало вещи сына теперь - во время сна - лежали, аккуратно сложенные, в готовности, на табурете возле кровати, а ботинки стояли под табуретом - точь-в-точь как у пограничников на заставе.
Но это было только начало!
В это утро, поднявшись из-за письменного стола, чтобы покормить петуха Василия и поросят, Иван Кузьмич удивился сразу нескольким вещам.
Во-первых, в 7 утра его сына не было ни в постели, ни во дворе.
Во-вторых, на крыльце стоял котелок, полный начищенной картошки, а Василий и куры клевали насыпанное кем-то зерно.
А в-третьих, у калитки его ждал почтальон Свечкин и протягивал конверт, на котором ниже адреса было написано:
«Пионерскому отряду пограничной школы».
После разговора с капитаном Щербаковым Алёша Ломоносов всё время обдумывал его задание. По дороге в школу, а то и на тренировке, прямо на бегу, он прикидывал, какой бы толковый вопрос подбросить Ивану Кузьмичу. Вопрос без дела - так не интересно! Слишком замысловатый - «нескромно!».
И вдруг с Ломоносовым просто-таки что-то произошло. Не знавшая пробуксовок его голова вдруг забуксовала на ровном месте!
На уроке математики - в самом начале - Алёша встал и сказал:
- Иван Кузьмич, поглядите, пожалуйста, чего-то у меня поезд из пункта А до пункта Б никак не доедет.
Вся школа разом оглянулась: у Ломоносова - и не получается!
- Третий раз переделываю, и всё не выходит!
Мышойкин хмыкнул:
- Да ты что? Задача - пустяк!
Удивился и Иван Кузьмич, но подошёл, стал всматриваться, просчитал было решение в уме, удивился ещё больше, но задержался и закачал головой:
- Всё торопишься. Вот и ошибся! Цифры-то списал неправильно! В задачник смотреть надо!
Он взял у Алёши ручку, исправил в условии цифру 5 на 3. И поезда спокойно повезли грузы к пунктам назначения.
- Вот спасибо! - сказал Алёша и вдруг, словно сейчас смекнув, улыбнулся: - Вообще-то перепутал я потому, что условие неверно.
Иван Кузьмич наклонил голову набок: как это? Как дано - так дано!
- Так поезда-то ползут. Скорости в задачке несовременные,-сказал Алёша.-С такими давно не ездят! Может, поменяем у обоих поездов цифры на новые?
Иван Кузьмич хотел возразить, но, подумав, согласился, и минут десять всем классом меняли поездам скорости. Поезда пошли веселее!
На русском Алёша тоже задал несколько непустяшных вопросов, которые прежде и не додумался бы выискать.
А на истории, когда учитель, глядя куда-то вдаль, стал говорить про то, как узнавали давнюю жизнь, как вели раскопки, Алёша не выдержал и вздохнул:
- А молодец Шлиман!
Ребята повернулись к нему, а Иван Кузьмич быстро поднял голову:
- А что, нет? - спросил Алёша. - Вычитал-то он у Гомера легенду, сказку! А поверил, вычислил - и откопал Трою! Да как! Матросом стал, рабочим был, торговцем был, чтоб деньги на раскопки скопить, а всё равно раскопал! - мечтательно сказал Алёша, завидуя знаменитому археологу, будто сам готов был сейчас пойти работать и матросом, и грузчиком, и каменотёсом…
- Только знаете, Иван Кузьмич,-живо сказал Алёша,- мне кажется, что и Гомер малость напутал.
Иван Кузьмич посмотрел на него: «Ну что это наш Ломоносов ещё выдумал», но уже не так сухо, как бывало, спросил:
- И в чём же?
- Сколько лет у него Одиссей после Троянской войны странствовал?
Иван Кузьмич, припоминая, вскинул на лоб очки…
- Десять! - сказал Алёша. - Десять лет по морям ходил, а всё только внутри Средиземного моря!
- Так они же были на вёслах и на парусах,-сказал Митя, рисовавший на тетрадке с записями голову овчарки.
- Ну и что! Вон наши курсанты из океанского училища в несколько недель до Камчатки дотопали. Болгары на парусах вдвоём в полгода землю обошли. А уж древние-то греки, думаю, как-нибудь на вёслах да на парусах не хуже нашего бегали! - ответил Алёша и повернулся опять к учителю: - Так мне кажется, что Одиссей не только в сказке, а и в самом деле был. И погоняло его ветрами да бурями по всему белому свету! Вот недавно в Южной Америке древнегреческое судно сыскали. И якоря! И амфоры! Вот это на десять лет уже похоже. А? Так, может, они Одиссеевы?
Иван Кузьмич прошёлся, потом спокойно спросил:
- А где ты это всё вычитал?
- Так в санатории, в газете,-сказал Алёша. - Там знаете сколько книг и журналов! - И улыбнулся: - Вот бы вы прочитали да рассказали бы нам - мы бы тут и без истории выжили!
- Ну раз уже ты прочитал, так, может, и доклад сделаешь? - спросил в ответ Иван Кузьмич, и, кажется, серьёзно.
Но Ломоносов вздохнул:
- Да я плохо рассказываю! Забегаю! А вот у вас получилось бы здорово!
Из-за окон поплыла такая синяя тишина, что от неё повеяло и Древней Грецией, и морями, будто где-то рядом, покачиваясь на волнах, Гомер и сам Одиссей ждали, как решится вопрос о докладе, а уж с ним и другой: был ли он, Одиссей, на самом деле и плавал ли к берегам Южной Америки…
Иван Кузьмич посмотрел на Алёшу, словно говоря: «Ну и человек ты, Ломоносов! Тут и без Гомера дел…»-но Алёша понял его взгляд по-своему и обрадованно крикнул:
- Я вам, если что, и книги принесу. А нет - Витьку пошлите!
Витя оглянулся. А Иван Кузьмич вздохнул:
- Ну что ж, дело, может, и впрямь интересное! Я и сам могу… Только до Гомера нам ещё далековато. У нас впереди и Древний Египет, и Китай, и Индия.
И всё же удивился тому, что сам заинтересовался предложением Ломоносова.
Иван Кузьмич взглянул на часы - время подходило к концу урока - и, открыв журнал, к неожиданности ребят, достал плотно упакованное письмо.
- Ура! От Капусты! - закричал Ломоносов.
- От Варвары Ивановны,-поправила Зина.
Но на конверте было написано незнакомым почерком: «Пионерскому отряду пограничной школы».
Ребята окружили стол. Письмо, побывав у всех в руках, задержалось у Мити. Зина быстро сказала:
- Открывай!
Но тут снова вмешался Ломоносов, рассудил:
- А я думаю, его и открыть и прочитать в самый раз Ивану Кузьмичу.
И, посмотрев на детей, совершенно удивлённый Алёшей, учитель взял письмо и надорвал конверт. Заглянув внутрь, он вынул оттуда вчетверо сложенный лист с какой-то вкладкой, а потом, ухватив пальцами за кончик, вытащил из конверта выцветший пионерский галстук.
Ребята наклонились над ним. Мышойкин взял галстук в руки и развёл концы, чтоб удобней было рассмотреть, а Иван Кузьмич раскрыл лист, в котором лежала фотография стоящего на сцене мальчика и ещё какая-то записка, и, присев на край парты, стал читать:
- «Дорогие дети, пионеры!
Пишет вам соседка Серёжиной мамы. Письмо ваше получила я, потому что Елизаветы Ивановны год уже как нет в живых и ответить вам она не может.
Вы спрашиваете, как жил здесь Серёжа Пастухов, что он делал. Жил он хорошо, учился хорошо. Маму свою очень любил, поэтому и пошёл раньше работать, чтобы ей помочь, когда их папа умер от военных ран.
Пионером и комсомольцем он был хорошим, никогда не унывал, много читал. Про что мечтал? Мечтал он о море, а вот вышло защищать нашу землю на границе.
Посылаю я вам его пионерский галстук. Он когда-то носил его сам, а потом повязал моей дочке Маше. Отправляю и фотокарточку Серёжи - он читает на школьном вечере свои собственные стихи.
А ещё посылаю письмо Елизаветы Ивановны, которое она не успела отправить. Может быть, оно написано вам или старшим вашим товарищам.
Всего вам хорошего на все годы.
А. И. Фёдорова, тоже когда-то пионерка».
Класс наполнила новая тишина. Совсем другая. Пограничная. Ближних звуков не было. Стало слышно, как далеко, у самой заставы, ухая, вбивают в землю сваю, как на сопке вскинулась, всхлипнула сосна, послышался шорох камыша.
Зинкино личико вдруг сжалось, она насупилась и отвернулась к окну, а Мышойкин смотрел на Ивана Кузьмича: чего же остановились? Вот же ещё письмо!
Но Иван Кузьмич молчал. Он сосредоточенно смотрел за окно, словно что-то вспоминая. Потом потёр пальцами лоб и, протянув Мите давно посеревший листок, кивнул: «Читай!»
Митя встал и начал было бодро, но голос его становился всё тише и тише:
- «Дорогие мои!
Я уже не смогу к вам приехать. Стала, наверное, быстро очень старой: всё вижу моего Серёжу маленьким, глажу его первые крохотные ботиночки и плачу. И как мальчиком был, вспоминаю, и вижу, как уезжал на границу. И всё только не могу представить, как он шёл по горам в больших солдатских сапогах. Он ведь был совсем невысоким…
Положите ему на могилу самые лучшие цветы, какие у вас растут, а ещё, если есть, одуванчики. Он их любил.
Пусть они ему будут от меня и от всей нашей земли.
Я люблю вас всех и чувствую себя вашей мамой. Живите долго, берегите и себя, и нашу землю, сыночки мои…»
Митя положил письмо на стол. Всхлипнули рыхловатые Ершовы. И, не нарушая горькой непривычной тишины, Алёша негромко сказал:
- А давайте фото посмотрим… Он-то ведь стихи писал!
И, к удивлению всех, совершенно чётко и спокойно, словно всё зная, Иван Кузьмич подтвердил:
- Писал.
- Так, может, спросить на заставе? - сказал Митя.
Иван Кузьмич покачал головой:
- На заставе их нет.
Ребята повернулись к нему, а он, нахмурясь и сдвинув седоватые брови, вдруг вышел из класса.
Окружив стол, ребята наклонились на фотокарточкой.
Невысокий, крепкий паренёк стоял на сцене. Сжав кулаки и запрокинув голову, он читал стихи. Читал сильно, горячо. Так и слышалось, как говорит он о мужественных людях, о широком бушующем мире, о том, как надо жить - честно, смело, чисто! Ни про что другое здесь читать он не мог.
- Свои…- сказал Алёша.
- Свои-то свои,-вздохнул Витя.-Только их вот нет…
Но тут открылась дверь, и так же тихо, как вышел, в
класс вошёл Иван Кузьмич и, чуть бледнея, протянул ребятам тоненькую школьную тетрадь, в углу которой на обложке было выведено пастовым карандашом: «С. Пастухов». Придержав руку, он с прищуром посмотрел внимательно на Алёшу и отдал тетрадку ему.
Алёша перевернул обложку. На первой в линеечку странице были какие-то зачёркнутые строчки, потом чётким быстрым почерком шли одна за другой записи:
«Пока что мне трудно. Очень трудно. Но я постараюсь работать над собой так, чтобы стало легко. Легко делать дело, нести службу, легко одолевать трудности».