Любовники, которые решаются избавиться от назойливого мужа и сразу же приступают к действиям, встречаются в романах и фильмах ежедневно. Ну, по крайней мере, в некоторых романах и некоторых фильмах. Но в действительности не каждый запросто превращается в преступника. Тьери являл собой такой мучительный опыт. И он думал, что и Ивонна, в свою очередь…

Хотя нет, как раз он и не мог быть так уж уверен. Иначе все произошло бы совсем просто. Он сказал бы ей: «Я долго думал, дорогая, мы не можем совершить такого чудовищного акта. Мы бы никогда больше не посмели взглянуть друг другу в лицо, и угрызения совести отравили бы нашу любовь». А Ивонна ответила бы: «Ты прав. Я тоже много раздумывала. Наш план бессмыслен. Продолжим, как раньше… Тем более что Филипп не настолько уж и мешает!..»

Нет. Он вовсе не был уверен, что Ивонна, наоборот, не воскликнула бы со своим жестким выражением рта и этим слегка надутым видом, который он так хорошо знал: «Я так и предполагала. Как планы строить, тут ты всегда первый. Слова тебя не пугают. Но как только доходит до дела… Ты, получается, не понимаешь, что, если бы ты меня любил по–настоящему…»

В общем, так или эдак, а Тьери любил Ивонну по–настоящему. Но разве когда–нибудь в подобных случаях «по–настоящему» означало, что мужчина должен пойти даже на преступление?..

Страшная альтернатива! Таким образом, у Тьери оставался лишь выбор между ужасным действием и отказом, который навсегда разочаровавшаяся любовница восприняла бы как тяжкое оскорбление.

На какое–то мгновение он замедлил шаг. Наконец он добрался до виллы Делоров. Он долго выжидал, положив указательный палец на кнопку звонка, прежде чем нажать. Ивонна рухнула ему на руки.

— Тьери!.. Если бы ты знал… Филипп… Филипп…

— Что — Филипп? Ты меня пугаешь.

Ивонна задыхалась от эмоций.

— Ну ответь же. Филипп не…

Нет. Филпп Делор не умер. Но скоро мог умереть. Сердечный приступ во время приема ванны…

— Я позвала Родило… Инфаркт… Он сделал ему два укола… Он еще зайдет днем… Никакой надежды… По его словам, это вопрос нескольких часов… Филипп даже не транспортабелен…

Ноги Тьери настолько дрожали, что пришлось прислониться к стене. Инфаркт… вопрос нескольких часов… Неожиданное, фантастическое разрешение! Он пытался сказать что–то, но не мог найти слов. Разве не выглядела бы любая сочувственная фраза чудовищным лицемерием? А любое выражение радости — отвратительным цинизмом? Он замкнулся в молчании, которое молодая женщина могла расценивать по своему усмотрению. Впрочем, она тут же продолжила:

— Хочешь… его увидеть?

— Конечно, — сказал он.

Комнату наполняли звуки хриплого, неровного дыхания Филиппа. Глаза умирающего оставались закрытыми, руки странным образом сложены на груди, по его бледным впавшим щекам беспрестанно пробегала дрожь. Тьери подошел ближе, опустив голову, словно виноватый, остановился у кровати и коснулся пальцами ее деревянной стойки; он чувствовал, как его веки набухают слезами. Бедный Филипп, такой доверчивый, такой незаметный, такой простодушный!.. Тьери приходилось признать очевидное: никогда бы ему не хватило смелости… И вот Филипп собирался исчезнуть в самый подходящий момент. Тьери не надо будет опасаться ни презрения Ивонны, ни душераздирающих угрызений совести по поводу своего преступления.

Нет, конечно, не угрызений совести по поводу своего преступления. Но… по поводу своего предательства.

Тьери знал Филиппа в течение тридцати лет, еще со времен школы, он был свидетелем у него на свадьбе. Любопытно! В тот день Ивонна показалась ему скорее незначительной. Красивая — да, но не более того. Если бы ему тогда предсказали, что она станет Женщиной его жизни… Тьери вспоминал обо всех хитростях, которые они выдумали, об их предосторожностях, их вранье. Об их страхах, когда в редкие моменты какой–то безобидный вопрос Филиппа заставлял их на мгновение опасаться самого худшего. Перед его взором вновь проходило жуткое утро, когда Ивонна бросилась к нему, обезумев: «Он знает… Я уверена, что он раскрыл…» Как же хохотали они потом над их сумасшедшей тревогой! Славный Филипп! Разве недостаточно, чтобы приободриться, посмотреть в его доброе, нежное лицо честного человека, поймать его ясный и как бы постоянно удивленный взгляд. «Мой большой пес», — говорила о нем Ивонна.

Тьери медленно провел рукой по лбу. «Мой бедный Филипп, я обманул тебя. Я воспользовался твоим доверием, твоим великодушием, и теперь я готовлюсь окончательно занять твое место». Он чувствовал себя во власти стыда и отвращения. Слова раскаяния подступали к его губам; слова, которые, он, возможно, и выговорил бы, если бы внезапно не вспомнил, что Ивонна тоже находилась в спальне. Он обернулся. Взгляд его встретился со взглядом молодой женщины. На ее щеках виднелись два поблескивающих следа, и он понял, что мысли Ивонны следовали точно в том же направлении, что и его собственные. У обоих промелькнула сочувственная улыбка.

Раздался звонок. Ивонна вышла из комнаты. Чуть позже Филипп открыл глаза. Долго они оставались мутными, пока взгляд не прояснился, скользнул по мебели и наконец остановился на Тьери. И тогда на этом восковом лице мелькнуло нечто, отдаленно напоминавшее радость.

— О! Тьери, ты здесь!

Тьери наклонился, положил ладонь на скрещенные по–прежнему руки умирающего. Ему больше не удавалось сдерживать слезы.

— Филипп, старина Филипп!

Филипп состроил какую–то непонятную печальную мину.

— Я думаю… дело — труба… Нет, не прерывай меня… У меня уже так мало сил… Подойди… сюда… Где Ивонна?

— Кто–то пришел. Хочешь, я…

— Нет… Наоборот… слушай меня. Понимаешь, Тьери, я не всегда был тем безупречным мужем… каким казался… Теперь эта история закончилась… глупость какая–то… у меня нет времени вдаваться в подробности… Короче, я сохранил фотографии, письма… сухие цветочки… ты знаешь, насколько я чувствителен… все это закрыто в маленькой черной шкатулке…

Обессилев, Филипп замолчал. Его черты казались настолько неподвижными, а дыхание настолько слабым, что на какое–то мгновение Тьери показалось, что все кончено. Он слышал на кухне голос Ивонны и узнал голос соседки.

— Черная шкатулка, — вновь заговорил Филипп. — В последнем ящике моего письменного стола… Ты ее возьмешь… Если я чудом выпутаюсь… ты мне ее принесешь обратно… Но если со мной случится несчастье… ты сожжешь ее… Нельзя, чтобы Ивонна обнаружила ее, понимаешь?.. Нужно, чтобы она никогда не узнала…

Тьери задыхался от нежности, жалости, благодарности. Успокаивающее, невероятное откровение одним махом снимало его последние сожаления, последние сомнения. Филипп изменял Ивонне, и, наверное, с одной из ее самых близких подруг. Иначе говоря, молодая женщина всего лишь отплатила ему той же монетой. Не важно, кто из супругов начал первым, — Тьери больше не чувствовал себя виноватым. Измена Филиппа снимала с него моральный груз.

Неожиданно голос умирающего стал от беспокойства более твердым.

— Обещай мне, Тьери… Где ты?

Тьери пожал коченеющие руки.

— Я здесь, Филипп. Обещаю тебе… Все, о чем попросил меня… Но я уверен, что принесу тебе эту шкатулку обратно… Увидишь.

Филипп сделал легкое движение головой с неожиданно умиротворенным, почти счастливым видом.

— Спасибо, старина… Теперь что касается Ивонны. Я хотел бы, чтобы ты…

Тьери было не суждено когда–либо узнать продолжения. В прихожей послышались шаги Ивонны, и больше молодая женщина не покидала спальню. Филипп скончался в течение последующего часа.

Тьери без труда нашел шкатулочку, черный ящичек со скромной гравировкой и фигурным замком. Ему удалось незаметно сунуть ее в карман своего плаща. Ивонна обзванивала своих сестер: «Ужасное горе постигло…» Вскоре все будут в сборе. Осторожность и приличия вынудили Тьери удалиться. Он даже не осмелился поцеловать Ивонну в комнате. А в прихожей лишь коснулся губами ее щеки, как какой–нибудь дальний родственник.

Никуда не заходя, он добрался до скромного флигеля, который он снял с самого начала своей любовной связи, менее чем в километре от виллы Делоров. Он сразу же спустился в подвальный этаж и вытащил из своего кармана шкатулку. Да, он исполнит последнюю волю своего друга, Ивонна никогда не узнает…

Он открыл дверцу топки, какое–то мгновение посмотрел на рыжие отблески пламени, пляшущие на черном дереве, и бросил коробку. Никогда в жизни у него не было так легко на душе. С этими фотографиями, письмами, сухими цветами испарялись воспоминания о его собственном, Тьери, поведении. Его жест стирал прошлое, перед ним открывалось будущее, отмытое от каких–либо пятен.

Взрыв слышен был на милю в окружности, и стекла повылетали почти повсюду. Два дня понадобились пожарникам, чтобы извлечь тело Тьери, заваленное грудами обломков. Безусловно, следователи легко установили характер покушения. Мотивов же его, наоборот, никто никогда не узнал. Ивонна в том числе.