Жан–Луи Валграну двадцать шесть лет, а Мишлин, его жене, двадцать четыре. Жан–Луи служит клерком у нотариуса. После смерти своего отца он унаследовал около тридцати тысяч франков, и Мишлин — тоже оставшаяся сиротой — располагала приблизительно такой же суммой. Нотариус, который очень любил Жан–Луи, понял, что молодая семья скоро растратит это небольшое состояние без выгоды. Он счел своим долгом расхвалить им преимущества пожизненной ренты. «Очень легко, — сказал он им, — найти какого–нибудь старичка, владеющего имуществом и склонного совершить выгодную для всех сделку. Я как раз знаю одного пожилого господина — Эмиля Мобьё, которому восемьдесят лет. Он достаточно… пожил, и, трезво мысля, можно рассчитывать на то, что… Ведь так?.. Хоть его дом и не очень велик, за то хорошо расположен — в тихом квартале в Исси–ле–Мулинё — и окружен небольшим садиком. Все стоит по меньшей мере двести тысяч франков… Двадцать миллионов старых франков. Ваш начальный взнос будет незначительным, и вы конечно же найдете подходящую почву для соглашения по ежемесячным выплатам».

И молодые Валграны, не имея опыта, соблазнились этой кучей миллионов, которую им пообещали в скором будущем. Они приняли условия Эмиля Мобьё: жить будут вместе с ним, он у них станет столоваться, они должны ухаживать за ним, быть заботливыми и предупредительными и выплачивать ему приличное ежемесячное пособие. Уместно добавить, что внешний вид старика давал основание для самых верных надежд: очень худой, с глухим кашлем — казалось, он совсем близок к своей кончине.

Они с увлечением приступили к устройству своего нового житья–бытья, но очень скоро пылу у них поубавилось. Мобьё оказался несносным. Всегда недовольный, брюзжащий по любому поводу, он без колебаний критиковал образ жизни Мишлин и Жан–Луи, давал им советы и, если Мишлин резко парировала, тут же угрожал им позвонить нотариусу. Кроме того, конец месяца создавал целую проблему. Никогда Мишлин не приходилось столько считать! Время от времени приходил врач, так как Мобьё все время жаловался на самочувствие. Тот его подолгу выслушивал и выписывал длинные рецепты. Мобьё гордился тем, что поглощал кучу лекарств.

— И как? — шептала Мишлин.

Врач пожимал плечами.

— Потихонечку выбирается… Но действительно потихонечку.

Мишлин теряла надежду. В эти дни она звонила по телефону своей подруге Николь Жербуаз, покуда старик прогуливался в садике.

— Это как дедушка, — говорила Николь. — Дунь на него — и улетит. Но он крепко уцепился, ты не находишь?

У Жербуазов тоже были свои проблемы. Жили они в небольшом флигеле в Венсенне. Жерар служил провизором в одной из аптек. Николь занималась домом, и ей надо было отдать должное в связи с дедушкой Жерара. Ему было около восьмидесяти трех лет, и он премило тиранил своих внуков. Пятнадцатью годами раньше он серьезно заболел. Лечащий врач, доктор Негрони, поставил диагноз: рак. Но Жербуаз упорно отказывался оперироваться. Он даже не согласился сделать радиографию. Он ставил рак в один ряд с «грязными болезнями», теми, что обесчещивают вас, являются позором для семьи. «Не хочу, чтобы еще раз говорили об этой штуке», — постановил он. Самое любопытное было то, что эта штука не ухудшалась. Время от времени Жербуаз испытывал острые боли со стороны печени. Тогда он закрывался в своей спальне и никого не хотел видеть. Когда же он вновь появлялся, то больше не мучился. Доктор ничего не мог понять. «Тем не менее, — говорил он Жерару, — я почти уверен, что речь идет о раке. Есть признаки, которые не обманывают. Я хорошо знаю, что у некоторых стариков болезнь развивается очень медленно, но все равно… Это особый случай!» Однажды он привел коллегу, профессора из клиники. Старик, польщенный, дал себя основательно обследовать.

— Когда у вас случается приступ, как вы поступаете?

— Никак! Я сильно задумываюсь об этой штуке. Говорю ей: «Уходи». Это утомляет, но всегда удается.

Оба врача переглянулись. Они, наверное, подумали, что старик немного спятил, но случай был неординарный. Они уединились в уголке гостиной и долго совещались вполголоса. Николь услышала, как доктор Негрони говорил своему коллеге: «Совесть будет чиста». А потом жизнь потекла как обычно. Жербуазы и Валграны виделись все чаще, заметно сблизились. Жерар обнаружил, что учился в Кондорсе почти в то же самое время, что Жан–Луи. Мишлин и Николь чудесно ладили друг с другом. Они встречались по нескольку раз в неделю во флигеле в Венсенне, когда дедушка Жербуаз спал.

— Это какой–то ад, — начинала Николь.

— Больше я не вынесу, — продолжала Мишлин.

— Но ты–то не слышишь, чтобы твой каждый день твердил о своем здоровье. Мой так каждое утро спрашивает, что будет на обед. «Нет, устриц не надо. Она этого не любит». «Она» — это «та штука»… В конце концов «она» превратилась в нечто вроде какого–то животного, немного диковатого, которого он как будто бы подобрал из жалости. Чечевицу «она» тем более не переносит. Но фасоль «ей» нравится, и «ей» вовсе не наплевать, если время от времени пропустить рюмочку. Я схожу с ума!

— А что бы ты сказала, если бы у тебя наш на шее сидел! Он считает, что у Жан–Луи волосы слишком длинные… что у меня они слишком короткие, что, когда мне случается напевать, ему не по себе. До его пианино я не имею права дотрагиваться… Но здесь я нашла, как обойти это препятствие. В полдень я подмешиваю в его пищу успокоительное. До пяти часов он спит. На это время у меня наступает мир и покой.

— Не может быть! Какая отличная мысль!

— Еще бы! Надо же что–то делать. Когда он спит, я сочиняю песни. Душа к этому не лежит, но если бы мне удалось записать диск… Это бы нам очень помогло… Он кровь из нас пьет, этот старик… Печально то, что с той поры, как он регулярно спит, он себя лучше чувствует. Он больше и слышать не хочет о медикаментах. Он жиреет. Боюсь, это продлит ему жизнь.

Жербуазы согласились, что случай трудный.

— Более того, — заметил Жерар, — это неосторожно. Вы можете перестараться. Слишком сильная доза, и — хоп!.. Вы понимаете, какие неприятности?

— Какие неприятности? — наивно спросила Мишлин.

— Так вот, врач государственной службы может почуять что–нибудь подозрительное.

— Это дедушка–то восьмидесяти лет!.. Который на ногах больше не стоит!..

— И все–таки поосторожнее… из–за пожизненной ренты. Достаточно какого–нибудь вскрытия…

Термин привел Валгранов в ужас. Вернувшись домой — они не смели подумать «к себе домой», — они долго беседовали и решили больше успокоительных Мобьё не давать. Надежда записать пластинку упорхнула. Нет пианино — нет песен!

— А между тем, — жаловалась молодая женщина, — у меня был серьезный шанс. В следующем месяце я собиралась участвовать в прослушивании. Послушай, Жан–Луи: или он или мы.

Утро вечера мудренее не стало. Как поступить? Последующий день был чудовищным. Старик, лишенный снотворного, к которому он привык, выказывал ужасное расположение духа и не переставал изводить Мишлин. Когда наступил вечер, оба взвесили все «за» и «против», в то время как в соседней комнате разрывался телевизор, так как Мобьё, будучи несколько глуховат, поворачивал регулятор до упора. Соседей не было, а Валграны для него в счет не шли.

— Ты слышала Жерар, — сказал Жан–Луи. — Надо подумать насчет врача государственной службы.

— Да, но… может произойти несчастный случай.

— Что?

— Говорю, что может произойти несчастный случай… послушай, пойду натру паркет. Поживем — увидим.

На следующий день она быстро превратила полы в зеркало, к великому удовольствию Мобьё, который маниакально любил чистоту. Он и не собирался падать, зато обязал Жан–Луи надевать шлепанцы, чтобы не пачкать пол. Жан–Луи не мог больше и шагу ступить без того, чтобы его не призвали к порядку. Пришлось придумывать другой способ. Валграны поставили напрямую задачу перед Жербуазами.

— Понимаю, понимаю, — говорил Жерар. — Я пытаюсь встать на ваше место. Впрочем, мне хотелось бы посмотреть на вас на нашем месте… Но, в конце концов, это наш родной дедушка… тогда как в вашем случае… Ясно, что это меняет все… Почему бы вам не завести ребенка?

Мишлин воскликнула:

— Невозможно! Дом не достаточно большой.

Жерар настаивал:

— Младенец — это же шум, плач ночью… Никто уже больше не сможет спать.

— Вот именно. Нарушение покоя. Он все предусмотрел. Он тогда выставит нас за дверь. Я склоняюсь к лекарствам. Нет, предложите что–нибудь другое.

— Дело в том, что… я не знаю… Я очень хотел бы вам помочь, поймите. Но…

— А в вашей аптечке не нашлось бы чего–нибудь действенного, что изменило бы его характер? По сути дела, сейчас — самый мрачный момент. Если бы он стал чуточку более сносным, удалось бы еще немного потерпеть. Мы бы разобрались.

Жан–Луи предложил было ЛСД, но Жерар заметил, что агрессивные наклонности Мобьё удесятерились бы! И потом, по–прежнему возникала одна и та же трудность: если возникнут осложнения, лечащий врач может в чем–нибудь усомниться.

— И что, — сказала Мишлин, — его вообще нельзя трогать? Достаточно стать восьмидесятилетним, чтобы быть палачом в свое удовольствие, пользоваться всеми правами и располагать жизнью других!..

Воцарилась неловкая тишина.

— Я точно знаю один способ… — сказал наконец Жерар. — Подождите… Это еще несколько расплывчато у меня в голове… Да… Да… Думаю, это подошло бы…

— Ну расскажи, старина, — умолял Жан–Луи.

— Так вот… Предположим, что наш дедуля исчезает… При том, что у него рак, это может случиться со дня на день… Он же не сможет укрощать свою «штуку» до бесконечности.

— Хорошо, — коротко отрезала Мишлин. — Он исчез. И что тогда?

— И вот, я тотчас же извещаю вас по телефону.

— Даже когда мы на месте, трубку снимает всегда Мобьё. И он не отходит от аппарата.

— В этом случае мне останется лишь использовать какую–нибудь фразу, которую он не поймет… Ну, я не знаю… да любую… Например: «Морковка сварилась».

— Согласен. А потом?

— Вы сразу же дадите вашему старичку ударную дозу снотворного. На этот раз он засыпает окончательно.

— И врач государственной службы… — сказал Жан–Луи. — Ты же сам нас предостерег.

— Ничего не случится, потому что мы производим обмен нашими стариками.

Никто больше ничего не понимал.

— А между тем все очень просто, — продолжил Жерар. — Врач государственной службы из Венсенна придет днем и автоматически выдаст разрешение на захоронение. Он вынужден будет, потому что речь пойдет о естественной смерти! Улавливаете? Хорошо! А вы, вы сразу же делаете все необходимое. Ночью я доставляю вам тело дедули и забираю тело Мобьё. С моим «универсалом» это просто. Вы же сообщаете в свою мэрию. Приходит врач государственной службы из Исси–ле–Мулинё. Он не знает ни дедушку, ни вашего Мобьё. Естественная смерть. Никаких проблем. Он подписывает вам разрешение. И дело в шляпе.

— Черт возьми, — проговорил Жан–Луи, — да ты мастак! Это правильно. Это подходит. А потом мы продаем дом… Уф! Наконец–то настоящая жизнь. Один миллион для тебя, Жерар. Если, если…

— О! — скромно произнес Жерар. — Я всего лишь одолжу вам дедулю. Остальное меня не касается.

— А… насчет сроков?

Развернулась живая дискуссия. По словам Николь, старик Жербуаз угасал. На предыдущей неделе у него еще раз случился острый приступ. Он почти не ел, по оценкам Жерара, продержится не более месяца.

— Будет слишком поздно, — сказала Мишлин. — У нас уже долги. И потом, Жан–Луи изводится. После своей работы он еще остается сверхурочно в качестве бухгалтера.

Тем не менее к себе в Исси Валграны вернулись несколько успокоенными. Появился хоть какой–то лучик надежды.

С той поры Мишлин жила в ожидании телефонного звонка. Иногда, в отсутствие Мобьё, она снимала трубку:

— Алло… Николь?.. Как у вас?

— Нормально… Нормально… Сегодня утром он не вставал. Приходил врач. Сказал, что снова зайдет завтра.

Мишлин начала готовиться. Она купила нарукавную повязку для Жан–Луи, погладила свой короткий черный костюм, подыскала не очень дорогую торговку цветами для приобретения венка. Она была окрылена.

И вот телефонный звонок, как раз посреди обеда. Мобьё поднялся, кляня всё и вся.

— Может быть, это нас, — заметил Жан–Луи.

— В таком случае, — проворчал старик, — ваши друзья очень плохо воспитаны.

Он прошел в гостиную. Вскоре послышалось, как он в ярости швырнул трубку. Когда он вернулся, то даже заикался от гнева.

— Да это… позор какой–то… Нынешняя молодежь… Сказать это мне… мне… «Mo… мо… морковка… сварилась…»

Жан–Луи улыбнулся Мишлин. Та как нельзя более естественно встала.

— Схожу за макаронами.

Она принесла блюдо, обильно посыпанное тертым швейцарским сыром. Но она к нему не притронулась. Жан–Луи тем более. Мобьё, обыкновенно жаловавшийся, что его обделяют, положил себе вволю. Да так обильно, что отдал Богу душу в шесть вечера. Мишлин тотчас же предупредила Николь.

— Будьте готовы к полуночи, — без лишних слов сказала Николь.

И все произошло с обескураживающей легкостью. Этой ночью похолодало. На улицах никого. Дедушка Жербуаз занял место Мобьё. Обмен занял какие–нибудь двадцать минут.

На следующий день Жан–Луи отправился в мэрию заявить о кончине господина Эмиля–Людовика–Эме Мобьё. Врач государственной службы пришел часам к трем. Он торопился. Быстро осмотрел тело.

— Полагаю, что рак, — сказал он.

И на уголке стола заполнил бумаги. Когда он ушел, Жан–Луи налил немного коньяка в две рюмки. Он поднял свою рюмку со словами:

— С трудом верится.

— Главное, — сказала Мишлин, — то, что он не мучился.

У Жербуаза не было друзей. У Мобьё не было родственников. Никто не явился почтить их напоследок вниманием. Так что это было безукоризненное преступление, настоящее. Не то преступление, авторов которого никогда не задерживают, но то, авторов которого даже и не разыскивают, потому что как раз и неизвестно, состоялось ли преступление.

…И тем не менее через день Жан–Луи и Мишлин оказались под замком.

Жан–Луи и Мишлин проигнорировали одну существенную деталь. Они должны были бы предусмотреть, что дедушка Жербуаз не удовольствуется тем, чтобы исчезнуть, словно первый встречный, а захочет, чтобы о нем говорили после смерти. Каким образом? Завещая свое тело медикам, с тем чтобы его «случай» был досконально объяснен. Таким образом, он выполнил все необходимые формальности тайком от своих внуков, которые, безусловно, стали бы его отговаривать. Молодые Жербуазы ни о чем и не подозревали. Но спустя сорок восемь часов после смерти старика фургон вен–сеннской больницы подкатил, чтобы забрать тело… и увез, но не труп Жербуаза, а тело Мобьё, того Мобьё, который умер от отравления. Вскрытие тотчас же обнаружило правду. Обследованное тело было совершенно здоровым, а смерть наступила от избыточной дозы барбитала.

Внуки, которых в тот же день допрашивала полиция, признались:

— Мы никого не убивали. Дедушка преспокойно умер своей смертью… Вы найдете его в Исси–ле–Мулинё!