Покинув строй аквилонцев, Конан поспешил по лесной дороге, шедшей к Велитриуму. На очередном повороте, там, где дорога близко подходила к протоке, он спустился к воде и стал переправляться. Время от времени Конан едва сдерживал проклятия, когда проваливался на незнакомом дне по самую шею. Так, то вплавь, то вброд, он добрался до противоположного берега, где развернулся и, прячась, пошел в обратном направлении.

Со дня прошлого боя на Южной Протоке луна превратилась из узкого серпа в почти полный серебряный диск, заливавший все вокруг своим призрачным светом. Ориентируясь по луне и звездам, Конан описал широкую дугу, чтобы с уверенностью оказаться в тылу войска пиктов. Как ему ни хотелось побыстрее найти зловредного колдуна, он все же помнил, что торопливость в таких делах до добра не доводит.

Неожиданно над ночным лесом прокатилась новая барабанная дробь. Конан прислушался и, ориентируясь теперь по этому звуку, пошел напрямик. Вскоре до слуха киммерийца донесся неясный гул множества голосов — это воины-пикты, собравшиеся на лугу, готовились к переправе и решительному бою. Конан стал двигаться еще осторожнее, чтобы не попасться на глаза часовым противника.

Не встретив на пути ни единого пикта, Конан наконец нашел шатер колдуна под двумя старыми раскидистыми дубами, прикрывавшими его даже от слабого света луны. Нервы Конана напряглись до предела. Так порой напрягается дикий зверь, почуяв неведомую опасность.

Присмотревшись, Конан увидел прислонившегося к дубу часового. Тот внимательно прислушивался к звукам, доносившимся с берегов протоки. Подойдя к нему сзади, Конан случайно наступил на сухой сучок. Сжимая копье, часовой резко развернулся — только для того, чтобы получить удар топором в лицо. Даже не охнув, человек с расколотым надвое черепом повалился на землю.

Конан замер, боясь, что звук удара или падения тела насторожит Сагайету. Но барабанная дробь не прервалась и даже не сбилась с ритма. Конан подошел к шатру и уже взялся за полог, собираясь откинуть его, когда над лесом повисла тишина. Киммериец вспомнил, что в прошлый раз эта пауза предшествовала появлению змей.

Конан отодвинул загораживающий вход полог и шагнул внутрь шатра. Ему в нос ударил резкий запах змеиной кожи. Единственным источником света в темном шатре были красные угли в почти погасшем очаге. Рядом с очагом смутно вырисовывалась сгорбленная фигура.

Присмотревшись, Конан понял, что это был именно Сагайета, неподвижно сидевший с закрытыми глазами. Видимо, он впал в транс, закончив свое колдовство. Что ж, тем лучше! Конан занес топор, намереваясь одним ударом покончить с ненавистным колдуном. Последний шаг, и...

Что-то шевельнулось на земляном полу. Конан скосил глаза, пытаясь рассмотреть, что это было. Вдруг он почувствовал острый укол в левую руку, как раз в том месте, где кончался рукав стальной кольчуги.

Конан отпрянул. Оказалось, что на его руке повисла, вонзив в нее зубы, огромная змея, длиной превышающая рост киммерийца, не иначе — сам змеиный король.

Резко дернув вверх руку, Конан непроизвольно потащил за ней и змею. Киммериец с силой махнул топором в воздухе. Хотя лезвие его оружия изрядно затупилось и покрылось зазубринами в последнем бою, топор, почти не встретив сопротивления, рассек тело гадюки. Голова и шея змеи полетели в дальний конец шатра, а обезглавленное тело судорожно забилось на полу, извиваясь и скручиваясь в кольца. В каком-то отчаянном броске оно свалилось на горячие угли. Шатер наполнился запахом паленого мяса.

Конан с ужасом смотрел на свою руку. Две маленькие капельки крови выступили на месте укуса, но кожа вокруг них начала на глазах темнеть, а боль уже пронзила всю руку до плеча.

Киммериец воткнул топор в земляной пол и выхватил нож, собираясь сделать надрез на коже в месте укуса. Но прежде чем он успел сделать это, сгорбленная фигура распрямилась. Сагайета открыл глаза, холодные и ничего не выражающие, как у змеи.

— Киммериец! — почти по-змеиному прошипел шаман. — Ты убил того, в кого я переносил свою душу. Но я отомщу...

Конан метнул в колдуна нож. С неожиданным проворством Сагайета отскочил, и нож, пролетев мимо цели, воткнулся в кожаную стенку шатра. Шаман встал и протянул к киммерийцу костлявую руку.

Прежде чем губы колдуна успели произнести заклинание, топор Конана со свистом описал дугу и с чавкающим звуком вонзился в тело жертвы. Голова Сагайеты покатилась по полу, тело рухнуло, заливая шипящей кровью раскаленные камни очага и гася пылающие угли.

Конан нашел нож и полоснул себя по руке. Снова и снова он прикладывал губы к ране, отсасывал кровь с ядом и сплевывал. Чудовищная боль растеклась но всей левой часта тела. Рука стала на глазах опухать. Сорвав с себя ремень, Конан крепко перевязал руку выше локтя.

Продолжая отсасывать кровь, Конан услышал звуки начавшегося боя. Видимо, пикты, не дождавшись змеиной атаки, решили перейти в наступление, надеясь, что помощь придет позже, или рассчитывая на собственное превосходство в числе воинов. Конан дернулся, собираясь встать и отправиться к месту битвы. Но ему пришлось сдержать свой порыв: киммериец хорошо знал, что для человека, только что ужаленного ядовитой змеей, бег, резкие движения и физическая нагрузка, быстро разгоняющие кровь по телу, — означают неминуемую смерть. Усилием воли Конан заставил себя продолжать отсасывать отравленную кровь из раны на распухшей руке.

Наконец он почувствовал, что опухоль не расходится выше, боль ослабевает. Еще чуть выждав, Конан перевязал разрез на руке тряпкой, найденной среди вещей шамана. Сжимая в здоровой руке топор, а раненой держа за волосы голову Сагайеты, он вышел из темного шатра.