Луна в небесах воссияла, как лотос «куму́да»^{257},

Как лебедь, скользящий по синему зеркалу пруда.

Взошла светозарная и, Хануману в услугу,

Блистаньем холодных лучей озарила округу.

Царевна под бременем горя казалась несомой

Волнами ладьей, оседавшей под кладью весомой.

Сын Марута стражниц, уродливых телом и рожей,

При лунном сиянье увидел вблизи златокожей.

С ушами отвислыми были свирепые хари,

И вовсе безухими были нелепые твари.

С единственным оком и с носом на темени были.

Чудовищны женщины этого племени были!

А шеи — как змеи, хоть сами громадины были.

У многих, однако, не шеи, а впадины были,

И головы вдавлены в плечи. Природы причуды, —

Страшилища были брыласты и сплошь вислогруды.

Иные плешивыми были, на прочих стояла

Косматая шерсть, хоть валяй из нее одеяла!

Царевну Видехи, с лицом, как луна в полнолунье,

Кольцом окружали ублюдки, уроды, горбуньи,

Тьма-тьмущая ракшаси рыжих, чернявых, сварливых,

Отвратных, запальчивых, злобных, бранчливых, драчливых.

Им копья, бодцы, колотушки служили оружьем.

Сын ветра дивился ногам буйволиным, верблюжьим,

Ушам обезьяньим, коровьим, слоновьим, ослиным

И мордам кабаньим, оленьим, шакальим, тигриным,

Ноздрям необъятных размеров, кривым, несуразным,

Носам, точно хобот, мясистым и трубообразным,

И вовсе безносым уродам, еще головастей,

Губастей казавшимся из-за разинутых пастей.

Сподвижник царевича Рамы, великого духом,

Дивился грудям исполинским, свисающим брюхам.

Ругательниц глотки воловьи, верблюжьи, кобыльи

На всех срамословье обрушивали в изобилье.

Сжимали свирепые ракшаси молоты, копья.

Их космы свалялись, как дымчатой пакли охлопья.

По самые уши забрызганы мясом и кровью,

И чревоугодью привержены и сквернословью,

Терзали они плотоядно звериные туши

И жадно хмельным заливали звериные души.

И дыбом поставило все волоски обезьяньи

Ужасное пиршество это при лунном сиянье!

Страшилища расположились в окрестностях древа,

Под сенью которого плакала Джанаки дева.

Палимая горем, страдая телесно, душевно,

Красой несравненной своей не блистала царевна.

В тоске по супругу, подобна звезде, почерпавшей

Святую заслугу и с неба на землю упавшей,

Бледна, драгоценных своих лишена украшений,

Лишь верностью мужу украшена в пору лишений,

С кудрями густыми, покрытыми пылью обильной,

От близких отторгнута Раваны властью всесильной, —

Слониха, от стада отбитая львом; в небосводе

Осеннем — луна, когда время дождей на исходе.

Волшебная лютня, таящая дивные звуки,

Чьей страстной струны не касаются трепетно руки, —

Царевны краса оскудела с любимым в разлуке.

Прекрасная Сита, — без вешнего цвета лиана, —

В отрепья одета, явилась очам Ханумана.

Сложенная царственно, с телом, забрызганным грязью,

С возлюбленным Рамой не связана сладостной связью.

Глаза ее были тревоги полны и томленья.

Она озиралась, как стельная самка оленья.

И Пáвана сын любовался красою невинной,

Как лилией белой, что грязной забрызгана тиной.