Было несколько минут десятого, когда в кабинет поручника Романа Видерского был доставлен Анджей Банашкевич. Инженер был очень взволнован.

— Что это значит? Что это за фарс? Меня арестовывают в собственном доме без всякого приказа и под конвоем доставляют в Кошалин как какого–то преступника. В Кошалине держат несколько часов под замком и снова в сопровождении милиционера отправляют в Щецин. Такая у нас законность? А какой позор для моего отца, директора лесопилки! При всем народе приехала милиция и забрала его сына.

Поручник спокойно выслушал эти гневные слова. Задумался только над тем, что это: игра или искреннее возмущение невиновного человека?

— Прошу вас сесть, — Видерский указал на стул, — Я должен сразу вам возразить, что вы не были и до сих пор не арестованы. Просто нам необходимо было выяснить у вас определенный вопрос, поэтому нужно было как можно скорее доставить вас сюда. Отсюда те мелкие неприятности, с которыми вы встретились и о которых я сожалею. К сожалению, у нас не было иного выхода.

— Так не поступают с гражданином Польской Республики, — продолжал злиться инженер.

— Сейчас я все вам объясню, пан инженер.

В комнату вошла машинистка и заняла свое место за столиком.

— Прошу вас заложить бланк протокола допроса, — офицер немного поколебался, потом закончил, — …свидетеля.

— Ну знаете, — настроение Банашкевича нисколько не улучшалось, — теперь я должен быть свидетелем. Наверное, по какому–то дурацкому вопросу, который я вряд ли помню. Между тем, по капризу милиции меня притащили под конвоем за двести километров. Хорошо еще, что без наручников!

— Еще раз прошу вас успокоиться. Сейчас мы все выясним.

Инженер наконец уселся. Поручник внимательно к нему пригляделся. Это был красивый молодой человек, даже, может быть, слишком красивый. Он немного напоминал кого–то из известных актеров Голливуда. Рост около метра восьмидесяти, тонкая талия, тонкие черты лица, большие голубые глаза, румянец на щеках. Обращали на себя внимание длинные, как у женщины, ресницы. Многие девушки позавидовали бы такому цвету лица и ресницам. Черные, слегка вьющиеся волосы. Одним словом — красивый парень.

Одет он был исключительно элегантно. Черный плащ из какого–то импортного материала, темный костюм, сшитый по последней итальянской моде. Носки, подобранные в тон галстуку, плюс импортные туфли.

Несмотря на превратности судьбы, перенесенные им в последние часы, ночную поездку, пребывание под арестом в Кошалине, инженер Банашкевич был прекрасно выбрит и выглядел так, как будто за минуту до этого вышел из парикмахерской.

Начался допрос. Сначала прозвучали обычные вопросы, касающиеся анкетных данных. Банашкевич отвечал на них исчерпывающе, спокойным, ровным голосом. Потом поручник спросил:

— Зачем вы приезжали в Щецин в субботу? Восемнадцатого ноября.

— Это мое личное дело. Не вижу оснований посвящать в них кого–либо, тем более милицию.

— Хорошо. Мы к этому еще вернемся. Во всяком случае, вы не отрицаете, что в этот день были в Щецине.

— Я не собираюсь делать из этого тайну. Просто у меня появилось несколько свободных дней, и я выбрался домой, к родителям. По дороге, от поезда до поезда, я провел несколько часов в Щецине. Вас это устраивает?

Поручник сделал вид, что не замечает иронии.

— А вы знаете, что в этот день произошло в Щецине?

— Нет, не знаю. Щецин меня уже мало интересует. Я выехал отсюда, живу и работаю в Силезии.

— Мы знаем. На металлургическом заводе «Баторы».

— Вижу, — продолжал иронизировать Банашкевич, — что я являюсь очень важным свидетелем, раз вы так много обо мне знаете.

— Вы не ошиблись. Мы разыскивали вас и в Силезии. Вам повезло, что мы нашли вас в Кошалине, а не на заводе. Сенсация была бы куда больше, а путешествие более длительным.

— Может быть, я наконец могу узнать, о чем идет речь?

— Вы не читали газет в последние дни?

— Нет. Политика меня не интересует.

— Там пишут не только о политике. В последнее время очень много внимания уделялось одному убийству.

— Где?

— Вы ведь хорошо знаете, где. Вы стояли перед этим домом на улице Бучка в течение двух часов. Потом вошли внутрь. В соответствующее время. Когда мать Легатовой Люция Росиньска была уже в квартире и могла открыть вам дверь. Один удар по голове и все. Чем вы ее ударили?

Поручник увидел, как с лица молодого человека отхлынула кровь. Как это лицо стало бледным как мел, на лбу выступили большие капли пота. Банашкевич несколько раз пытался что–то сказать, но не мог. Складывалось впечатление, что воротничок сорочки душит его, потому что он ослабил узел галстука.

— Я… Это чушь. Я не входил туда. И не был на Бучка. Я был в институте. Мне нужно было решить вопрос с дипломом и с диссертацией.

— Неправда, — резко возразил поручник. — Мы знаем, что вы были на Бучка. С восьми часов утра вы прогуливались по тротуару этой улицы. Вы ждали прихода Росиньской. Вы прекрасно знали, что у пенсионерки–учительницы нет в субботу занятий в школе в Голенове и что она всегда приезжает в этот день в Щецин. В эту субботу она немного опоздала, потому что прямо с вокзала зашла в школу, где работает ее дочь, а потом делала покупки. Поэтому пришлось ждать дольше, чем вы предполагали. А так как шел дождь со снегом, вам пришлось укрыться в воротах дома напротив. Там вы дождались прихода Росиньской и пошли за ней наверх. У нас есть свидетели. Мы устроим очную ставку с ними, и они это подтвердят. И ваши возражения не помогут.

Инженер, даже не спрашивая разрешения, полез в карман и достал пачку сигарет и спички. Руки у него так дрожали, что он не мог зажечь сигарету.

— Это ложь, — он изо всех сил старался сохранить самообладание. — Это какое–то страшное недоразумение. Я не убивал этой женщины и не входил в этот дом.

— Но вы там были?

— Да. Признаю, что я был на улице Бучка. Я действительно прогуливался по тротуару по другой стороне улицы. И стоял в воротах, не знаю, как долго, а потом поехал прямо в институт.

— Такая хорошая была погода, что вам захотелось прогуляться, — на этот раз иронизировал поручник.

— Я не входил ни в какой дом. Стоял в воротах, потому что договорился о встрече. Но не дождался, этот человек не пришел, и я поехал в институт по своим делам.

— Странно. Вы договорились о встрече в восемь часов, а ждали целых два часа. Вместо того, чтобы подняться наверх. Мы проверили и это. Гражданка Анна Врублевская все утро была дома. И притом одна, потому что ее мать, как обычно, была на работе. Дорога на пятый этаж была вам хорошо известна. Даже если принять во внимание ваше утверждение, что вы условились с этой девушкой, то любой на вашем месте вместо того, чтобы ждать, проверил бы, дома ли она?

Анджей молчал. Он не знал, что сказать.

— А может быть, — продолжал поручник, — было иначе? Вы условились с Врублевской, что вместе обстряпаете это дельце. Она ждала внутри, а вы на улице. И кто из вас ударил Росиньскую?

— Нет, нет, это неправда. — Банашкевич вновь обрел голос и энергию, он решил защищаться. — Я ничего не знаю ни о каком убийстве. И не уславливался ни о чем с Ханкой, она не знала о моем приезде. Это какое–то ужасное совпадение случайностей.

— Что–то слишком много, пан инженер, этих странных совпадений. Для вас будет гораздо лучше, если вы скажете правду, отрицание не имеет смысла.

— Я скажу, скажу всю правду, — решился Банашкевич.

— Прошу вас. Только, пожалуйста, помедленнее.

— Я также хотел бы… Хотел бы, чтобы то, что я скажу, осталось в тайне.

— Для кого? Ведь вы даете показания в милиции по делу об убийстве.

— Я не хотел бы, чтобы об определенных фрагментах моих показаний узнала Хан… панна Анна Врублевская. Очень прошу об этом.

— Заранее я не могу вам ничего обещать. Сначала послушаем ваши показания. Разумеется, частные сведения, не имеющие ничего общего с причиной вашего допроса, могут остаться тайной.

— Спасибо. Это именно мои личные дела.

— Итак, я вас слушаю.

— Как вы, наверное, знаете, пан поручник, я учился в Щецине в здешнем, политехническом институте. Отец работает в Кошалине. Он немного мне помогал, я получал стипендию от металлургического завода «Баторы». Жил в общежитии, понемногу справлялся, хотя должен был себя во многом ограничивать. Три года тому назад я познакомился с молодой студенткой Медицинской Академии Анной Врублевской. Между нами завязались определенные отношения. Она истолковывала их несколько превратно, я же никогда серьезно к этому не относился. Просто, вы понимаете, пан поручник, молодой человек должен иметь девушку.

— Понимаю, — буркнул милиционер.

— Это было очень удобно, — Банашкевич говорил уже значительно свободнее, — мать работала, уходила утром из дома. Она не слишком меня любила, но меня это не особенно заботило. По крайней мере, до обеда матери дома не было, и я мог туда всегда прийти. Я даже занимался там, потому что в общежитии нас было несколько человек в одной комнате, это не всегда удобно.

— Что здесь общего с убийством?

— Ничего. Я же говорил, что я никого не убивал. Я хочу просто объяснить, почему я оказался в субботу на улице Бучка перед домом Врублевской.

— Продолжайте.

— Чтобы не давать повод слухам из–за своих посещений — вы понимаете, эта квартира перестроена из другой, большей, там существует общий коридор, — я обзавелся, разумеется, с согласия панны Ханки, ключом от их квартиры. Поэтому я мог войти туда в любое время и заниматься там даже тогда, когда она была на лекциях в Академии.

Инженер закурил следующую сигарету.

— Когда в марте прошлого года я получил диплом, то сразу стал думать о будущем. Я не собираюсь бедствовать всю жизнь. Для этого нужно хорошо устроиться. Поэтому, уезжая в Силезию, я оборвал эту бессмысленную связь. С моей стороны было бы идиотизмом связывать свою жизнь с девушкой, которой предстоит еще три года учиться, а затем перед ней перспектива работы в какой–нибудь больнице с зарплатой в тысячу злотых. Такая связь была хороша на время учебы в Щецине, и не больше. В Силезии передо мной открылись интересные перспективы: работа, возможность сделать карьеру. Я не хочу себя хвалить, но у меня есть способности, и мое начальство умеет это оценить. Я познакомился со множеством интересных людей. Теперь я решил жениться, обзавестись собственным домом. И стал подыскивать будущую спутницу жизни, такую, чтобы была на определенном уровне и не только не помешала бы моей карьере, но могла бы помочь. Я познакомился с одной девушкой, которая отвечает всем этим требованиям. Мы пришли к согласию как с ней, так и с ее родителями.

— И какое это имеет отношение к вашему приезду в Щецин?

— Сейчас я до этого дойду. Мои будущие родственники — люди, пользующиеся всеобщем уважением. Может быть, немного старомодные. Они богаты и решили помочь нам в первые годы нашего супружества. Мы получим квартиру, машину, моя жена будет получать определенную сумму денег на свои расходы и на туалеты. Вы понимаете, что в таких обстоятельствах я должен избегать любого скандала. А я боялся, что до этого может дойти. Ханка… панна Врублевская, такая неуравновешенная. Кроме того… Кроме того, у нее есть мои письма.

— Какие письма?

— Это была моя ошибка. Серьезная ошибка. Не могу себе этого простить до сих пор. Я поступил как идиот. За полгода до окончания института я был в Силезии на двухмесячной практике. Как раз на том заводе, где сейчас работаю. Я был тогда настолько легкомыслен, что написал панне Врублевской несколько писем. Разумеется, я ни словом не упомянул в них о нашей будущей свадьбе, но содержание и форма этих писем были таковы, что если бы они попали в руки моей невесты или ее родителей, то могли бы быть неверно истолкованы. Мне хотелось по возможности избежать недоразумений с семьей, в которую я хочу войти.

— Значит, вы боялись, что панна Врублевская будет вас шантажировать этими письмами. Так?

— Шантажировать, — инженер был осторожен, — это слишком резкое слово. Она не придавала особенного значения деньгам. Впрочем, после женитьбы, для собственного спокойствия, я был бы готов дать ей какую–нибудь сумму. Конечно, в разумных пределах. Вместо этого я хотел бы получить назад эти письма. Я боялся, что эта сумасшедшая, когда узнает о моей предполагаемой женитьбе, наделает шума. Наверняка нашлись бы «доброжелатели», которые сообщили бы ей о моих проектах. Ханку всегда окружали разные индивидуумы, которые охотно мне навредили бы, хотя бы просто со зла. Поэтому я боялся, что в один прекрасный день Врублевская, узнав обо всем, вложит эти письма в большой конверт и вышлет по адресу родителей моей невесты. И я решил вернуть эти столь важные для меня документы и поэтому приехал в Щецин.

— Повидаться с Врублевской и забрать эти письма?

— Нет. Я не хотел с ней встречаться. Я не настолько здоров, чтобы быть свидетелем чьих–то истерических выходок или рыданий. Благодарю за подобное удовольствие. У меня был ключ от квартиры, — тут Банашкевич полез в карман, вынул оттуда связку ключей, отцепил один и подал поручнику, — пожалуйста, вы можете проверить, что я не обманываю вас. Я решил войти в квартиру тогда, когда там никого и не будет, и забрать эти письма. Я знал, где они спрятаны.

— Но ведь это была бы кража.

— Ничего подобного, — обиделся инженер. — Я взял бы только письма, они мои. Я сам их написал. И имею право их забрать.

— Но зачем вы их писали?

— Я ведь уже сказал вам, что это было проявлением крайнего легкомыслия с моей стороны. Но ведь глупо было бы менять девушку за полгода до окончания учебы и в связи с переездом из Щецина. А именно тогда около панны Врублевской начал крутиться один молодой врач. Сегодня я прекрасно понимаю, что это была ошибка. Но ничего не поделаешь, так произошло. Она была очень удобна для меня и хотя не так уж красива, но имела свои достоинства. Говорю вам как мужчина мужчине.

— И вы вошли в пустую квартиру и забрали свои письма?

— В том–то и дело, что не вошел. Я утром приехал в Щецин. Позавтракал в кафе «Орбиса». Я всегда там питаюсь, прекрасная кухня. Официантка должна меня вспомнить, потому что я вошел туда сразу после восьми. Потом я пошел на улицу Бучка. Я знал, что в это время старая Врублевская уже находится в своем бюро. Но дочка должна была еще быть дома, потому что в квартире горел свет. В ноябре в восемь утра еще темно, и приходится пользоваться электричеством.

— Окна выходят на улицу?

— Да, три окна. Два окна комнаты и одно кухонное. Стоя на другой стороне улицы, я видел этот свет, а пару раз заметил даже силуэт панны Врублевской, когда она проходила по комнате. Я ждал, когда она уйдет, чтобы быстро войти в квартиру и забрать письма. Кто–то, видимо, меня заметил, потому что когда дождь усилился, я укрылся в воротах дома напротив. Ждал очень долго. Когда я уходил оттуда, было уже пятнадцать минут одиннадцатого.

— А почему вы решили больше не ждать?

— Я пришел к выводу, что у панны Врублевской, по–видимому, в этот день нет занятий, а в такую погоду ей вряд ли захочется выходить из дома. В одиннадцать часов у меня была назначена встреча с профессором в институте. А до этого я еще должен был зайти в деканат и получить свой диплом. После окончания учебы я не мог это сделать.

— Вы пошли прямо в институт?

— Я сел в такси и поехал.

— Во сколько вы были на месте? Вы помните номер такси?

— Номера не помню. Это был «опель–рекорд». Думаю, что такую машину можно будет легко найти. В институт я приехал около половины одиннадцатого.

— Кто вас там видел?

— Служащая в деканате, где я улаживал свои дела. Я встретил там также одного знакомого студента. Его зовут Мечислав Остаховский. Мы не разговаривали с ним, но поздоровались. Он торопился на лекцию. Наверное, он вспомнит этот случай. А ровно в одиннадцать я был в кабинете у профессора. Он немного опоздал и пришел минут в пятнадцать двенадцатого. Я ждал его и разговаривал с курьером. Беседа с профессором продолжалась почти до половины первого. Потом я опять зашел в деканат, где должны были приготовить мой диплом. Там мне тоже пришлось подождать. Всякие формальности и ожидание заняли время почти до двух часов. Потом я пообедал в «Орбисе» и ближайшим поездом выехал в Кошалин.

— Письма?

— Я подумал, что мне, возможно, повезет больше, когда я буду возвращаться назад в Силезию. К сожалению, теперь это уже не имеет значения. Боюсь, что я могу оказаться серьезно скомпрометирован. Это было бы фатально.

Поручник спокойно выслушал рассказ молодого человека. Отпечатанный текст своих показаний Банашкевич прочитал и подписал на каждой странице.

— Вы сами понимаете, что мы должны проверить ваши показания. До этого времени вы останетесь в нашем распоряжении.

— Под арестом?

— К сожалению, — слегка улыбнулся поручник, — у нас нет специальных помещений для таких людей, как вы. Но мы постараемся, чтобы все это длилось как можно меньше. Вы можете дать милиционеру денег, он купит вам что–нибудь из еды. Это все, что я могу для вас сделать в такой ситуации.

На этот раз Банашкевич не пытался даже протестовать. Тихий и спокойный, он вышел из комнаты, сопровождаемый милиционером.

— Вы не могли бы, пан поручник, сделать так, — сказала машинистка, собирая свои вещи, — чтобы подержать этого типа хотя бы несколько дней под арестом? Что за мерзкий тип! Как он говорил о своей невесте и о карьере, которую собирается делать! Я думала, что не удержусь от смеха.

— Я тоже охотно бы подержал его подольше, — согласился поручник. — Боюсь, однако, что мы будем вынуждены отпустить его через несколько часов. Росиньская, согласно утверждению медицины, была убита между 11.30 и 13.00. Если Банашкевич сказал правду и в это время действительно разговаривал в институте с профессором, то к такому алиби трудно придраться.

— А жаль, — вздохнула машинистка. — Этому негодяю пошло бы на пользу. Хотя бы на будущее послужило предостережением.

— Жаль, — согласился поручник.