Не двигались. Сиверин пытался сосредоточиться, чтобы понять, где верх и где низ. Постоял, отдавая себе отчет в ощущениях и упорядочивая их.

Боком, не ослабляя хватки, повел коня на ровное место у берега. Переставлять ноги требовало рассудочного напряжения.

Там отдохнул немного. Повернулся, не отпуская рук, так, что морда коня легла сзади на правое плечо, и медленно пошел, ища глазами.

Остановился у глубоко вбитого старого кола. Опустился на колени, не отпуская левой, правой плотно обвязал осклизлый узкий ремешок повода и тщательно затянул калмыцкий узел. Дотянулся до чумбура и тоже очень тщательно привязал.

Потом упал на четвереньки, и его вырвало. Он сотрясался, прогибаясь толчками, со скрежещущим звуком, желудок был пуст, и его рвало желчью.

Он высморкался и встал, дрожа, ясный и пустой.

Конь смотрел, спокойный.

Вперившись в его взгляд и колко золодея, Сиверин потащил ремень. Гортань взбухла и душила. Оранжевые нимбы разорвались перед ним.

— У-ург-ки-и-и-и! — визг резанул вверх, тело стало невесомым, он рубил и сек морду, глаза, ноздри, губы, уши, топал, дергался, приседал, яростно выжимая из себя непревозмогаемую жажду уничтожения — в невесомую руку, в ремень, в месиво, в кровь, в убийство.

— Гад! — выдыхивал всхлип. — Гад! Гад! Гад! Гад! Га-ад!..

Рука стала чужой и не поднималась больше.

Он не мог стоять. Он захлебывался.

Конь плакал.

Живая вода, заладившие слезы текли с чернолитых глаз, остановленных зрачков, тихо скатывались, оставляя мокрый след в шерстинках, и капали.

Сиверин сел и заревел по-детски.

Успокоившись, утер слезы и сопли, приблизился к коню и ткнулся лбом в теплую шею.

— Раскисли мы, брат, а… — сказал он. Снял куртку, выжал и стал приводить своего коня в порядок.

Солнце уже село за гору. Потянул ветерок. Сиверину стало зябко в мокром. Он выжал одежду и вылил воду из сапога. Второго не было. Очень хотелось закурить.

Сзади подъехал Колька Милосердов.

— Ни хре-на ты его, — сказал он.

Сиверин смотал и приторочил чумбур, и Милосердов увидел его лицо.

— Ни хре-на он тебя, — сказал он.

— Езжай. Я скоро. — Сиверин отвязал повод. — Закурить дай.

Милосердов стянул телогрейку.

— В кармане. Надень. — Помедлил. — Сапог потерял? — спросил, отъезжая.

— Рядом. Подберу.

Сиверин надел нагретую телогрейку на голое тело и застегнул до горла. Покурил, вдыхая одну затяжку на другую; потеплело; переждал головокружение.

— Поехали, что ли, ирод хренов, — сказал он коню. Мокрые куртку и рубашку приторочил сзади, просунув между седлом и потником (сейчас, когда сам был в теплой сухой телогрейке, вроде как-то нехорошо показалось класть мокрое и холодное коню на спину).

Ехали шагом. Сапог нашелся недалеко. Смеркалось быстро. Огоньки Юстыда показались из-за горы.

— Послезавтра скот получим, — сказал Сиверин. — Потом здесь спокойно попасем его дней несколько, пока на стрижку очередь подойдет. Потом стрика дня два. Отдыхать будешь, — он нагнулся, выпуская дым коню в гриву. — А там и тронемся. До Кош-Агача по ровну пойдем, спокойно. А там горы, там уж крутиться придется. Но ничо… Дойдем до Сокъярыка, там Колокольный бом, Барбыш, — и легче будет, ровней, и пониже, теплей будет. Деревни уже пойдут. И притопаем с тобой помалу в Бийск, на остров придем. А там уж тебе — в табун, до самого будущего лета. Пасись, отдыхай, кобыл делай. — Он вспомнил, хмыкнул, вздохнул. — М-да… Кобылы-то тебе, брат, уже без надобности. Что ж… Гадство, в общем. Ничо… Жизнь вее же, отдых… Можно жить-то… А я, — новую закурил, — сдадим скот на мясокомбинат, расчет получим, рублей тысяча или больше даже, если хорошо дойдем, без потерь… Не потеряем. Пасти хорошо будем — гор много, трава есть, только по уму и не лениться. Привес дадим, премия. Расчет получу, трудовую книжку выпишут. Документы выпишут в милиции, все путем будет. Документы, деньги, трудовая… поеду, наверно, в Иваново к Сашке Крепковскому, он звал, примет. На работу постоянную устроюсь. И нормальная у нас, брат, жизнь с тобой пойдет, понял? А что отволохал тебя — не серчай. И ты меня сделал в поряде. Можно сказать, квиты. Что ж — работать ведь надо. Ведь сам понял. Дурить не надо. Что дурить… Понимать надо. Я-т тоже всяко повидал…

Под навесами в слабом свете ламп стригали работали на столах, стрекотали машинки, овцы толкались массой. Привязанные кони паслись внизу у ручья. На площадке, угадывая в полете мяч, стучали в волейбол.

За воротами попался парнишка в шляпе, бросавший давеча аркан.

— Эка он тебя… Объездил?

— Есть. — Сиверин слез.

— Дай-ка, — алтаец нагловато-хозяйски завладел конем. Умело пустил рысью, тут же вздыбил, развернул, толкнул в галоп, покрутил.

— Не, барахло конь, — пренебрежительно передал Сиверину. — Рыси нет. Трясет сильно. Шаг короткий, — скалил зубы весело-а не шутил.

— Дойду на нем, — сказал Сиверин.

— Конечно, не думай, — смягчился алтаец. — Свежий конь. Тебе быстро не надо. Гнать надо, пасти, чо…

От коновяви Сиверин понес седло к палатке на плече, бренча стременами и пряжками подпруг.

— Жив? — спросил Третьяк. — Ухайдакал он тебя. Но сделал, молодец.

Сиверин заострил полено под кол и с топором пошел обратно.

— На тушенку его, точно, — засмеялись из темноты.

— Са-ам до мясокомбината дойдет, — сказал второй голос.

У ручья конь заторопился и стал пить, звучно екая, отфыркиваясь и переводя дух. Сиверин опустился на колени рядом, со стороны течения, и тоже долго пил. От студеной воды глотка немела и выступало на глазах.

Прикинув место получше, он вбил топором кол, привязал чумбур и снял с коня уздечку. Конь отступил на шаг и жадно захрумкал траву.

Постояв, куря и глядя, Сиверин помочился, и конь тоже пустил струю.

— Мы с тобой договоримся, паря… — улыбнулся.

Заставил себя сдвинуться, в ручье помыл с мылом лицо, осторожно водя по вспухшему и ссаженному, не узнавая руками своих черт. Левое запястье сильно опухло и болело.

Конь пасся, и Сиверин пошел на кухню.

Повар Володя с Толиком-Ковбоем и веттехником шлепали в карты.

Они повернулись и зацокали, качая головами.

— Кушать хочешьпочкой, чтоб напиталось и осело, и, держа кружку брезентовой рабочей рукавицей, пристроил над огнем. Гуща поднялась, выгибаясь, пузырящаяся пена полезла из разломов; Колька снял кружку с огня и накрыл другой, чтоб запарился.

— На-ка, хватани, — протянул Третьяк.

Сиверин закурил, подул, отхлебнул и передал Кольке.

Стригали уже кончили работу, там было темно. Еще несколько костерков горели среди палаток.

— По всему Уймону сейчас костерки наши… — пустился в задумчивость Третьяк. — Тыща километров, почитай, по горам; кто эти километры мерил… Где несколько километров ходу, где боле тридцати. Чик-атаман в снегу уж, поди, стоит, под ним в снегу стоянка. Дежурят с кострами. Чай варят, скот смотрят. Утром ломать лагерь, седлаться — погнали. Как-то дойдем?..

— А сверху б глянуть, — запредставлял Милосердов. — Спутник от нас видно же, когда запускают. С него в принципе видно. Темно, понял, ночь — и костры наши, значит, цепочкой до Бийска. — Он даже головой закрутил от впечатления. — Это сколько же… — стал считать: — Восемь связок ушло, по три гурта, первые три — по четыре пошли, это… двадцать семь костров.

— Да косари от Тюнгура и дальше, — прибавил Третьяк. — Да колхозный, цыгане пасут…

Чифир уменьшил притупленность чувств. Следы дня давали знать себе все сильнее. Сиверин старался не шевелиться. Колько заварил вторяк. Он без надобности поправил на шее монету в пять монго, где всадник с арканом скакал за солнцем.

— Коня ничо ты сделал, — подпустил он сдержанное, по-мужски лестное уважение.

— Эх, мучений-то сколько, — сказал Третьяк. — Ну, теперь он тебя признал.

— Монгол… — рассудил Милосердов. — Ты его по Уймону не жалей. Нам — дойти только. А там все одно — на мясокомбинат.

— Что — на мясокомбинат? — не понял Сиверин.

— На тушенку, — с каким-то весельем предвкусил Третьяк.

— Чего это?

— Так монгол же — объяснил Милосердов. — Они нам что поставляют — это мы по фактурам на комбинат сдаем. На тушенку пойдет.

— Своим ходом, — добавил Третьяк.

— Так что отыграется ему твоя шкура, — посмеялись.

— Так он чо, не в табун пойдет? — все пытался уразуметь Сиверин.

— Нет конечно. В табуне скотоимпортские. А это — монгол, по фактуре принят. Да чо те, — все равно только дойти. На-ка, хватани.

Сиверин ощутил, как он устал. «Раскатись оно все…»

— Устал ты сегодня, — ласково сказал Третьяк. — Пошли отдыхать, ребятки.

Лежа рядом на кошме под одеялом, закурили перед сном. В затяжках выделялись красновато лица и низкий тент.

— А-ахх… — поворочался Третьяк. — Ты не жалей…

— Да я такого зверя в рот и уши, — сказал Милосердов. — Может, Юрка-конюх заместо него еще другого сдаст, похуже, предположил, помолчав.

— Может, — согласился Третьяк. — Клеймо только…

— Кто смотрит? Переклеймит… Да он с Яшкой грызться будет, — не станет Юрка его брать.

— Это точно… Яшка у него табун держит.

Все отходило, тасовалось… «Сам убью!..» — поплыло неотчетливо… Сиверин понял, что засыпает, загасил окурок сбоку кошмы о землю и натянул одеяло на голову.