— Я тебя слышу, — прошептал Рютт. — Но что мы можем сделать? Пойми, если уеду сейчас с тобой, я потеряю работу. Я ведь его секретарь и живу на деньги, которые он мне платит. Содержу на это жалованье мать и младшую сестру. Я не говорил тебе об этом, — добавил он быстро, — потому что мы никогда не говорили о моих делах. Но это правда. Я отвечаю за их судьбу. Но и ты... ты ведь тоже все потеряешь, если пере­станешь быть его женой. Сейчас тебе все кажется простым, но что будет потом? Я ведь не сумею дать тебе и одной сотой того, что он. Я люблю тебя, но не настолько безумен, чтобы загнать нас обоих в безвыходное положение. Наша любовь растаяла бы среди нужды и упреков совести. Нам надо спокойно все обдумать. Когда ты вернешься из Штатов, мы что- нибудь придумаем...

Он умолк и скосил глаза на сад за окном. Огонек по-прежнему горел. Две огромные тени двигались у экрана. Роберт быстро отвел глаза от окна и посмотрел на Сильвию. Аргумент о матери и сестре пришел ему в голову в последнюю минуту. Он с облегчением вздохнул. Надо держаться этой версии.

— Хорошо... — сказала Сильвия после краткого раздумья. — Может, ты и прав. Надо, конечно, спокойно все обдумать, но...

— Послушай, — Рютт снова глянул в окно, — они могут оттуда заметить, что погас свет. Ведь профессор... я хотел сказать — твой муж, знает, что я сейчас работаю над текстом и должен отнести его ему, как только закончу. Скоро уже два часа ночи, и они сейчас прекратят ловлю бабочек. Профессор никогда долго не задерживается на свежем воздухе... ты ведь сама знаешь... Я сейчас спущусь к ним и спрошу что-нибудь... ну, что попало... чтобы оправдать, почему тут выключился свет. А мы с тобой поговорим утром или, еще лучше, после того как вернешься из Америки. Нам нужно некоторое время. Дай и мне подумать... А сейчас я пойду...

Он сделал движение, будто хотел уйти, но задержался. Сильвия стояла неподвижно, вглядываясь в темноту. Потом шагнула вперед, обняла его и, прижавшись головой к его груди, сказала почти с отчаянием:

— О Боже, Боже, Боже... как же я, глупая, страшно тебя люблю. А ведь должна презирать тебя, жалкий трус... Но не могу... не могу... не могу...

— Кто-то идет со стороны дома... — сказал сэр Гордон Бредфорд и, прикрыв глаза ладонью, повернулся спиной к экрану, стараясь распознать, кто это приближается к ним, обходя клумбу.

— Я не помешал? — Рютт остановился в нескольких шагах от братьев.

— Вы никогда мне не мешаете, Роберт, — улыбнулся Гордон. — Что случилось? Какие-то трудности с вычиткой текста?

— О, нет, господин профессор. Несколько мелких правок по пунктуа­ции, и то они, вероятно, возникли в результате моих ошибок при перепечат­ке текста. Я пришел, чтобы спросить: принести ли вам рукопись сразу же после окончания правки, чтобы вы могли просмотреть ее еще до отъезда?

— Да, конечно. Я как раз только что просил моего брата передать вам, что рукопись должна быть готова не к семи утра, как мы договаривались раньше, а к шести. Мы просмотрим все иллюстрации и разместим их по тексту. Надо будет наклеить их на отдельные листы и цветным фломастером указать, какой странице соответствует каждая иллюстрация. Это займет у нас примерно часа два, и потом вы сразу отправитесь в издательство. Я договорился с ними о том, что текст книги со всеми иллюстрациями будет у них до полудня. Таким образом, это дело будет у нас уже сделано. — Он подошел к своему секретарю и, приглядевшись к его лицу в свете фонари­ка, скептически сказал: — Боюсь только, не упадете ли вы от усталости? Но, к сожалению, я не умею работать днем...

— Я прекрасно себя чувствую, господин профессор, — горячо возра­зил Рютт. — А вернувшись от издателя, немедленно, если позволите, про­смотрю текст вашего доклада.

— Я собирался сделать это в самолете, — сэр Гордон секунду поду­мал. — Лучше всего будет, если сейчас вернетесь к себе, закончите коррек­туру и пару часов поспите. У вас есть будильник?

— Конечно, господин профессор...

— Вот и отлично, — Гордон подошел к экрану и пригляделся к двум бабочкам, которые сели на освещенную поверхность, потом обернулся к обоим стоящим молча мужчинам. — Ну что ж, пошли отсюда. Наверно, у тебя есть еще кусок работы с результатами, — обратился он к Сири­лу. — А кроме того, не следует искушать удачу... А вы знаете, Роберт, что у нас была сегодня необыкновенно удачная охота! Перед вашим приходом мы поймали четвертую бабочку «Мертвая голова» за эту ночь! Это просто невероятно, не правда ли?!

— Четыре бабочки? — переспросил искренне удивленный Рютт. — Это подтверждает вашу теорию об их стадном инстинкте и массовых пере­летах!

— Ну конечно! Мне кажется, что сегодня мы ловили их как раз на трассе перелета! Очень интересно, какие результаты покажут наблюдения немцев и французов. Они тоже с середины мая исследуют предположитель­ные трассы их перелетов. Да, но еще есть проблема этого удивительного поколения, которое они произвели на свет здесь и в Скандинавии. У меня, разумеется, есть одна концепция, почему это произошло, но... — он умолк и потер плечо. — Пойдемте скорей отсюда. Боюсь, уже поздно... А ночь для меня убийственна, Роберт... Кроме того, мы же завтра вечером летим в Нью-Йорк. Вы тут сверните этот экран, — он снова потер плечо. — Мне кажется или на самом деле стало холодать?

— А ты не замечаешь, что в воздухе висит гроза? — спросил Сирил Бедфорд, осторожно собирая со стола пробирки и укладывая их в кожаную сумку. — Все ревматики чувствуют приближение грозы, разве не так?

Рютт очистил экран от насекомых, вытащил из земли два колышка и педантично стал сворачивать ткань. Потом подошел к складному столику и сложил его.

— Подать ли вам на ночь лекарство?

— Да нет! Пока еще не болит сильно... А дома тепло, и никто не устра­ивал там сквозняков. Пошли! Все взяли?

— Все, — Сирил кивнул и пошел первым, захватив по дороге фонарь и подняв его над головой, освещал им дорогу.

Они обошли клумбу, и когда остановились у двери дома, Гордон посмотрел на часы.

— Скоро два. Заканчивайте вычитку и корректуру, Роберт, и поспите немного. Впрочем, меня за вас совесть особо не мучит, потому что вы отоспитесь за все прошлые ночи после моего отъезда. Мы вернемся лишь через десять дней... Только помните: я хочу видеть вас обоих внизу ровно в шесть. Тебя, Сирил, со всеми снимками, а вас, Роберт, с корректурой...

Они вошли в дом. Сирил погасил лампу и на ощупь стал искать выклю­чатель. Роберт закрыл входную дверь. Вспыхнул свет. Рютт поставил свер­нутый экран возле стояка для зонтов, потом повернулся и запер входную дверь на тяжелый, старый засов, который скользнул легко и бесшумно, потому что, вероятно, был хорошо смазан.

— Ну ладно, — сказал Сирил Бедфорд и, передав брату сумку с про­бирками, широко зевнул. — Пойду в фотолабораторию, чтобы проверить, не надо ли что-нибудь подретушировать на снимках. И тоже потом немного вздремну...

— Спокойной ночи, господин профессор, — сказал Рютт и двинулся к лестнице, ведущей наверх. Сирил пошел следом за ним.

— Спокойной ночи... — сэр Гордон приостановился, взявшись за ручку двери. — Не забудьте: в шесть... Потом у меня будет еще масса дел до полудня, а после полудня хотел бы еще немного поспать перед доро­гой... Правда, я, к счастью, хорошо сплю в самолетах, и вероятнее всего, проснусь уже в Нью-Йорке...

Он нажал на дверную ручку и, слыша приглушенные голоса на лест­нице, вошел в свой кабинет.

Тщательно заперев дверь, он остановился и, сдвинув брови, осмотрел­ся. Затем медленно подошел к другому столу — лабораторному, которыйтянулся по всей длине одной из стен. Положил на него сумку с пробирками, рядом с ней шапку и вытер платком вспотевший лоб. Вокруг него, от двери и до окна, на всех стенках висели ряды застекленных коллекционных ящи­ков, в которых покоились ночные бабочки, большие и маленькие, со сло­женными и разложенными крыльями, в разных стадиях развития; на лис­тьях лежали яйца, в маленьких пробирках виднелись гусеницы, личинки и взрослые особи. Некоторые были большими, как те, что пойманы сегодня ночью, другие — совсем маленькими. Гордон оглядел всю комнату, сколь­знув по своему музею невидящим взглядом, а потом этот взгляд вернулся к столу, посреди которого, опираясь на стену, стоял маленький шкафчик, снабженный красной надписью «Осторожно — яд!». Он вынул из сумки баночку с цианом, поставил ее в шкафчик и автоматически повернул клю­чик в замке шкафчика. Затем подошел к подручной полке с книгами, стоя­щей рядом с рабочим столом. Он отодвинул одну из полок, которая искусно маскировала укрытую за ней кофеварку. Сэр Гордон насыпал в нее кофе из маленькой баночки и включил в сеть. Потом, стоя неподвижно, смотрел на небольшой столик, на котором стояла пишущая машинка. Услышав тихое урчание кофеварки, он подошел к лабораторному столу, открыл один из ящиков и вынул из него коробочку, в которой лежали маленькие прозрач­ные капсулы. Одну из них он вынул, а коробочку закрыл, положил обрат­но в ящик и задвинул его. Потом, держа в руках вынутую капсулу, снова открыл дверцы шкафчика с надписью «Осторожно — яд!» и снова вынул из него баночку, которую перед этим поставил туда. Из бокового ящика достал резиновые перчатки, надел их, открутил крышку баночки и аккуратно всы­пал порошок в капсулу маленькой деревянной ложечкой. Закрыв капсулу, выпрямился и положил ее на стол. Затем снова закрыл шкафчик с ядами, внимательно осмотрел капсулу и, вложив ее в одну из маленьких коробо­чек, лежащих в углу стола, сунул эту коробочку в боковой карман брюк.

Кофеварка тихо и мелодично засвистела. Сэр Гордон снял перчатки, быстро подошел к ней и налил себе чашку кофе. Он поставил ее на столик, рядом с пишущей машинкой. Глядя на маленькое облачко пара, вьющегося над чашкой, тихо сказал сам себе:

— Ну вот... Кажется, это все...

Медленно подошел к столу, который хоть и был завален книгами и бумагами, создавал, тем не менее, впечатление строгого и постоянно поддерживаемого порядка. Такой порядок не является результатом убор­ки, — он существует всегда, когда человек, работающий за таким столом, ощущает внутреннюю необходимость окружить себя предметами, всегда стоящими на одних и тех же, заранее определенных местах, чтобы иметь возможность без труда взять их оттуда, где они должны находиться.

Сэр Гордон протянул руку и поднес к глазам небольшую фотографию в простой рамке, стоящую на столе. На фотографии была запечатлена его жена — Сильвия, красивая, в белом платье и улыбающаяся, она стояла на тропинке, окруженная цветами. С минуту он смотрел на снимок, потом медленно опустил руку и поставил фотографию на прежнее место. Потом подошел к окну и отодвинул штору. За окном еще не светало, но ночь уже не была такой густой и темной, как четверть часа назад.

— Двадцать первое июня... — прошептал сэр Гордон. — Самый длин­ный день года...

Он взглянул на часы. Четверть третьего. Задвинув штору и вернувшись к столику, на котором стояла пишущая машинка, автоматически выпил кофе, отставил в сторону чашку и вложил в машинку лист бумаги. Некоторое время сидел неподвижно, вглядываясь в чистый лист. Потом вынул из карма­на коробочку с капсулой, повертел в пальцах и спрятал обратно в карман.

— Человек не должен бояться того, что должен сделать, — глухо про­изнес он, так, будто эти слова были отражением мыслей, таящих намного большее значение.

С внезапной решимостью он выровнял бумагу на валике и начал писать:

«Я больше так не могу. Я встал на пути любви двух людей, которых ценю и уважаю. Если бы я не ушел, то стал бы причиной трагедии, которая будет продолжаться всю их жизнь. А поскольку их счастье представляется мне гораздо более важным, чем моя жизнь, то, размышляя о них и о себе, нашел единственный выход, который видится мне возможным. К сожале­нию, я не смог бы жить без этой единственной в моей жизни женщины, которую я полюбил. Любимая, не сердись на меня. Не обижайся на меня за этот шаг. Пойми, что здесь я постоянно страдал бы, глядя на вас. А там... там будет лишь пустота и тишина... »

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава третья 

...Он умер. Это случается с каждым...

Немецкий истребитель сделал широкий круг и появился сверху справа, со стороны солнца, которое слепило Алекса... «Истребитель, справа, сверху», — сказал он в микрофон. «Понял, истребитель, справа, сверху», — ответили два спокойных голоса, один из которых принадлежал бортовому стрелку Бенжамину Паркеру. В ту же секунду маленькая чер­ная тень на мгновенье перекрыла солнце, и сквозь рокот двигателей Джо услышал долгую, нескончаемую очередь пулеметов противника. Он нажал на штурвал, и нос тяжелой машины наклонился вниз к невидимой за обла­ками земле. Пулеметная очередь не смолкала. «Еще полсекунды, — думал Алекс, — еще четверть... Сейчас это кончится, а потом пройдет время, и он начнет атаку с другой стороны...» И сразу же грозный сигнал в мозгу: «Почему молчат наши пулеметы?» Но вражеская очередь не смолкала и не заканчивалась... Джо еще сильнее налег на штурвал. Бомбардиров­щик накренился на крыло и вошел в белую почти липкую вату облаков... «Теперь я от него ушел», — с облегчением подумал Джо. Но острый прон­зительный треск пулеметной очереди не стихал. «Каким чудом он висит надо мной?» — успел подумать Джо и проснулся.

Он резко поднялся на постели.

Телефон звонил непрерывно.

Алекс тихо выругался и потянулся к трубке.

— Алло, это Алекс, кто говорит?

— ...

— Я так и знал, что это ты... Кому бы еще могло прийти в голову будить человека ночью, да еще таким способом,

— ...

— Что? Уже день? Ну тогда — добрый день!

— ...

— Я надеюсь, что кого-то убили, иначе, полагаю, ты дал бы мне попользоваться моими гражданскими правами...

— ...

— Да. Я понимаю. Но ты можешь, в конце концов, сказать, что слу­чилось?

— ...

Алекс тихо присвистнул и свободной рукой протер глаза.

— ...

— Да, конечно, я его даже знаю. То есть — знал. Профессор, выдаю­щийся экономист, который писал книги о ночных бабочках?..