Наконец Памфил вернулся из Милета и запиской пригласил Эпикура к себе. Утро было сырое, моросил дождь, начавшийся ещё ночью. Эпикур в кожаной накидке, сияя от радости, подошёл к двери философа. Знакомый слуга провёл его мимо задумчивой бронзовой Метиды. Фонтан не бил, и дочь морского божества довольствовалась каплями, падавшими с неба. Следуя за провожатым, Эпикур вошёл под навес портика и в первый раз перешагнул порог дома Памфила. Слуга принял у гостя мокрую накидку и открыл перед ним дверь библиотеки.

Памфил поднялся навстречу ученику.

   — Ты неплохо выглядишь. Я думал, найду тебя хворого, а ты, по-моему, за ту декаду, что мы не виделись, даже немного подрос. И взгляд у тебя изменился...

Эпикур с любопытством рассматривал библиотеку, небольшую комнату с широкой полосой росписи под потолком. Два её окна глядели на цветник, ярусами поднимавшийся к завитой виноградом каменной ограде. Эпикур увидел заваленный свитками стол, кресла, многофитильную лампу на высокой подставке, старинную вазу в углу, а у стены ряд одинаковых стройных шкафов на высоких гнутых ножках.

Памфил принялся расспрашивать Эпикура о спуске в колодец. Дослушав рассказ, он покачал головой:

   — Ты поступил правильно, но выбрал нелёгкий путь. Далеко не все сами живут так, как учат других.

   — Памфил, — спросил Эпикур, — я вот всё думаю и никак не могу понять, почему ты взял в ученики именно меня?

   — Ну, во-первых, ты мне понравился, — ответил философ, — а во-вторых, не так много на острове осталось людей, которых волнуют поиски истины. Когда Тимофей захватил Самос, вы прислали сюда две тысячи поселенцев. Тогда многим самосцам пришлось покинуть родину. Ну и как ты думаешь, кто приплыл сюда из Афин? Уж, конечно, не цвет Аттики. Приехали неудачники — потерявшие землю крестьяне, разорившиеся торговцы, нищие, у которых ничего не осталось за душой, кроме афинского гражданства. Философия была им ни к чему, как не нужна она и большинству их потомков. Нет, ваша самосская клерухия не стала маленькими Афинами. Не исключено, что здесь сейчас живут только два философа — я да ты.

Он поднялся, предложил посмотреть книги и с гордостью распахнул перед учеником дверцы крайнего шкафа.

   — В первых двух у меня философы, — пояснил он, — дальше историографы, поэты и драматурги. Ну-ка ответь, хоть что-нибудь из этого ты читал?

В шкафу на частых полочках вплотную, иногда в два-три ряда лежали свитки. Эпикура охватило радостное изумление, он не предполагал, что существует так много философских книг. Он стал перебирать кожаные ярлыки, привязанные к валикам, на которые наматывались свитки, читать надписи, выведенные на полках. Знакомых имён было мало. Вот Платон, занявший чуть ли не четверть шкафа, рядом мелькнул Критий, наверное, тот самый — глава правления тридцати тиранов, который учился у Сократа вместе с Платоном. Дальше шли совершенно неизвестные Эпикуру Продик, Фрасимах, Филолай, Протагор... Вот Аристотель, воспитатель царя Александра[4]. О нём Эпикур слышал, но с его книгами, которых тоже было немало, встретился впервые. «О законах», «О возникновении и уничтожении», «О небе», «Поэтика»...

«Какое богатство!» — подумал Эпикур и увидел в углу знакомую поэму Парменида «О природе». Она имелась в библиотеке отца, любившего поэзию.

   — Я читал вот эту, — показал Эпикур.

   — Ты? Парменида? И хоть что-нибудь понял?

   — Понял, что Парменид не прав.

   — Интересно, в чём же ты уличил почтенного элейца?

Эпикур ответил, что, конечно, многого не понял, например, как Парменид дошёл до странной мысли об истинном бытии, которое плотно, неподвижно и шарообразно. Но, обнаружив ошибку в его рассуждениях, перестал разбираться в выводах и читал ради стихов. А ошибка состоит в том, что Парменид отрицает существование пустоты.

   — Но ведь он доказал это, — улыбнулся философ.

   — А я докажу обратное, — отважно заявил ученик. — Парменид пишет, что пустота — это небытие, а небытие — это то, чего нет, значит, её не может быть. Но это рассуждение противоречит тому, что мы видим. Ведь если нет пустоты, то не может быть и движения, а поскольку движение есть, то должна быть и пустота.

   — Выходит, в заполненном пространстве движение невозможно?

   — Конечно. Куда же мы двигаемся, если всё забито?

   — Тогда объясни, как движутся рыбы в месте, целиком заполненном водой?

   — Вода... обтекает... — растерянно ответил Эпикур, поражённый этим простым доводом.

   — А это значит, — подхватил Памфил, — что отсутствие пустоты не исключает движения. Пустоты действительно нет, недавно это убедительно доказал Аристотель, правда, не так, как Парменид. Кстати, Платон показал, что противопоставление бытию небытия неверно, и здесь следует говорить об «инобытии». Мы с тобой ещё доберёмся до этого.

Вообще же, друг мой, не стремись понимать элейцев буквально. И Парменид и Зенон Элейский, — ты, конечно, слышал о его парадоксах-апориях, например, о том, что Ахилл не сможет догнать черепахи, — так вот, философы элейской школы своими рассуждениями хотели только показать, как сложны на первый взгляд простые вещи — покой и движение, пустота и наполненность, прерывность и непрерывность...

Памфил одну за другой открыл дверки книжных шкафов и принялся показывать ученику свою библиотеку. Он рассказывал о любимых книгах, об их авторах или о том, с каким трудом удалось приобрести тот или другой свиток. Сотни книг, написанных давно и недавно в Элладе, на островах, в эллинских городах Азии и Эвксинского понта и в Великой Греции — Италии. Эпикур с восхищением слушал старика, предвкушая, как со временем перечитает его книги и овладеет всеми заключёнными в них богатствами. И вот, странно, он их получит, но тем не менее, перейдя к нему, они останутся и здесь. Чудесное свойство знаний, которые в отличие от прочих вещей умножаются и распространяются сами собой.

Памфил крикнул, чтобы принесли попить. Слуга внёс низкий столик с блюдом сушёных фруктов и двумя киликами — широкими чашами на ножках, полными разбавленного вина, как оказалось, очень вкусного. Учитель и ученик расположились в креслах, и Памфил, глотнув из своего килика, начал урок:

   — Сперва я предложу тебе кусочек из «Государства», пожалуй, самого значительного сочинения Платона, то место, где он говорит о трудности познания и воспитания разума.

Памфил взял со стола заранее приготовленный, размотанный до нужного места свиток, передал Эпикуру и показал, откуда читать.

   — «Ты можешь сравнить природу в отношении знания и незнания, — прочёл Эпикур, — вот с каким состоянием: посмотри-ка — ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю её длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнём и узниками проходит дорога, ограждённая невысокой стеной, вроде той ширмы, из-за которой фокусники показывают кукол. А за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа её так, что она видна поверх стены...»

   — Понятен ли тебе этот образ? — прервал Эпикура Памфил. — Узники, которые могут видеть только тени на стене и от рождения не знают ничего другого, неизбежно должны считать их истинными вещами. Согласен?

   — Пожалуй, — кивнул Эпикур, — если только можно вообразить таких странных узников.

   — Не стремись всё понимать буквально, — нахмурился Памфил. — Но подумай, как будет чувствовать себя наш узник, узнавший правду? Читай дальше.

   — «Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, — продолжал чтение Эпикур, — заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх в сторону света, ему будет мучительно выполнять всё это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тени которых он видел раньше. Что же он скажет, когда ему объяснят, что раньше он видел пустяки, а теперь приблизился к бытию и имеет более правильный взгляд? Всё это очень его затруднит, и он подумает, что гораздо больше правды в том, что он видел раньше».

   — Для начала хватит, — сказал Памфил, — Положи книгу и давай подумаем, о чём здесь говорится. Платон хочет сказать, что обыденный взгляд на мир далеко не полон, что очевидное не всегда очевидно и, чтобы найти истину, нужны большие усилия души и разума. Начнём с простого. Скажи, можно ли полностью познать с помощью чувства даже самую обыкновенную вещь?

   — Наверно, — ответил Эпикур, предполагая подвох, но не представляя, куда клонит Памфил.

   — Нет, мой друг, ты ошибся. На самом деле ничто чувственно воспринимаемое не пребывает в своём качестве и количестве, а постоянно течёт и меняется, об этом говорил ещё Гераклит Эфесский. Поэтому, пока мы будем изучать вещь чувствами, она хоть немного успеет измениться, и истинного знания не получится.

   — Но как же, — возразил Эпикур, — разве эта книга, кресло, чашка меняются?

   — Конечно. Или, может быть, ты захочешь утверждать, что они останутся неизменными вечно? Что папирус не раскрошится, дерево не превратится в труху, а чашка не потрескается? Или ты способен указать момент, когда новая вещь превращается в старую? Тем более это относится к животным и людям. Ты, конечно, заметил, что я применяю слово «вещь» в очень широком смысле.

   — Кажется, понял, — кивнул Эпикур.

   — Так вот, кроме изменчивого мира вещей есть умопостигаемые сущности, которые покоятся и пребывают.

Это идеи. Ведь от них ничего невозможно отнять и к ним ничего нельзя прибавить. Идеи вечны, умственны и чужды страдания. Есть области, где они вовсе не связаны с миром вещей, как, например, геометрия, но есть и идеи, к которым вещи причастны. Ну, подумай, мой друг, какую общую идею ты можешь заметить, скажем, в чашке, не в этом килике, а во всех сосудах вообще?

Эпикур задумался:

   — Наверно, идея в том, что в них можно что-нибудь налить...

   — Неплохо, — согласился Памфил. — Выразим это так: сосуд есть предмет, имеющий полость и открытый сверху. А килику можно дать более узкое описание — широкий сосуд, имеющий ножку и ручки по бокам. Если я разобью его, то, зная идею, гончар сумеет сделать точно такой же.

Понимаешь, всякая чувственная вещь связана со своей идеей-первообразом. Она есть сплав косной бесформенной материи и некоего организующего начала, которое есть её идея. Идея — это устройство вещи, от которого зависят её свойства и качества. Из той же самой глины состоит и вот эта огромная ваза, и эта тарелка, статуэтка, черепица и кухонный горшок. Из одинакового мяса созданы мышь и лев, собака и человек, но разве они похожи? Изменчивую, находящуюся в становлении материю организуют и одухотворяют вечные покоящиеся идеи, постигаемые лишь разумом.

   — А может ли человек создать новую идею? — спросил Эпикур.

   — Конечно нет. Ведь они вечны и, значит, существовали всегда. Но человек способен черпать из бездонного океана умопостигаемых сущностей, который, если хочешь, можно назвать Зевсом. Давай я покажу тебе замечательную вещь, идею которой нашёл Платон. Это... будильник.

Философ подвёл ученика к плоскому шкафу с массой дверок и позолоченных украшений, стоявшему у боковой стены справа от входа. Эпикур с любопытством осмотрел таинственный прибор. В передней стенке находилось высокое окно, в котором белела линейка с обозначениями часов дня и ночи. Около середины окошка располагался в грозной позе бог времени Крон, младший из титанов, отец Зевса и других богов. В его вытянутой руке блестел серебряный серп, который, по-видимому, служил указателем. Памфил объяснил, что линейка стоит на поплавке в ведёрке, из которого, как в обычных водяных часах, потихоньку вытекает вода. Поэтому линейка опускается и показывает время. Но здесь есть и замечательное дополнение.

   — Будильник? — вспомнил Эпикур.

   — Да. Видишь внизу справа от часовой стрелки фигуру Урана? Она подвижна, и когда встречается с Кроном, раздаётся звук, способный поднять самого заядлого соню. Ну, что, запустить тебе будильник?

   — Если можно.

Памфил открыл дверку в нижней части часов, достал оттуда кувшин с водой и начал объяснения:

   — Предположим, что тебе надо проснуться через пять часов. Отсчитаем их по линейке от Крона вниз и поднимем Урана до замеченного деления. Для этого подольем воду в чашку, где нимфы Адрастея и Идея собираются купать младенца Зевса...

Зажурчала вода, и бог неба Уран, раскинувший покрытый звёздами плащ, сдвинулся с места.

   — Он поднимается, потому что прикреплён к поплавку, под который мы льём воду, — объяснил Памфил. — Теперь повернём руку Матери-земли по направлению к Урану. Слышишь, звук капель изменился? Вода из клепсидры пошла в сосуд будильника, и Уран будет постепенно подниматься, пока через пять часов не поравняется со своим сыном, который, как ты понимаешь, задумал недоброе.

Памфил отступил от часов, окинул их любящим взглядом и продолжал:

   — Но мы с тобой не будем ждать пяти часов. Я подолью столько воды, чтобы Уран стал совсем рядом с Кроном.

Осторожная струя из кувшина снова полилась в Зевсову ванну, и Уран поднялся к самой фигурке бога времени.

   — Теперь ждём, — сказал Памфил и отставил кувшин.

Затаив дыхание, Эпикур прислушивался к частым ударам капель и ждал обещанного чуда. Фигурка Урана неуловимо медленно поднималась позади вооружённой руки Крона. И вот, едва грозный серп коснулся Урана, в глубине часов раздался протяжный тоскливый звук, похожий на крик отчаянья. Уран вздрогнул, как живой, и, поверженный, полетел вниз. В тот же миг в верхней части часов вокруг стоящего с кифарой Аполлона закружились девять муз. У одной из них в руке была палочка, кружась, муза задевала ею за язычки медных колокольцев, и они заиграли немудрёную мелодию. Уран совсем опустился, стон и журчание стихли, а колесо с музами ещё некоторое время вращалось, повторяя мелодию всё медленней и тише.

   — Ну, запустить тебе ещё разок? — спросил Памфил, довольный произведённым впечатлением.

   — Не надо! — сказал Эпикур. — Урану, наверно, больно...

   — Ты что! — засмеялся Памфил. — Он же из дерева.

   — Я понимаю, но этот стон...

   — Стон тоже из дерева, его издаёт флейта.

   — Это я тоже понял. Но флейта запела, когда Урана коснулся серп, значит, он всё-таки что-то должен ощущать!

   — Мой друг, никакой связи между прикосновением серпа и началом действия флейты нет. Это нарочно устроенное совпадение. Флейта начинает петь в тот момент, когда уровень воды под поплавком Урана достигнет верха изогнутой трубки. Стоит этому случиться, трубка высасывает оттуда всю воду и посылает её в закрытый сосуд. Вода выгоняет оттуда воздух в отверстие флейты и на колесо с крылышками, где стоят музы. Вот и всё.

Памфил раскрыл переднюю дверку часов и показал Эпикуру желобки и трубки, по которым вода перетекает из одного блестящего медного сосуда в другой, поплавок будильника и изогнутую петлёй трубку, которая сосёт воду.

   — А почему она это делает? — спросил Эпикур.

   — Такова её сущность, — ответил Памфил. — Платон с помощью этого устройства показал, как идея способна одухотворить мёртвую материю. Такие вещи называют «аутоматос», то есть способные двигаться сами.

   — Чудо, — сказал Эпикур, разглядывая внутренность часов.

   — Наоборот, мой друг, не чудо, а закономерность. Ведь я просто повторил будильник Платона, и он действует как тот, что стоит в Академии, поскольку они причастны к общей идее. Или фонтан... Знаешь, как он сделан? Наверху под стеной, — Памфил махнул рукой в сторону окна, — я устроил бассейн, от которого провёл к Методе свинцовую трубу.

   — А я думал, у тебя там источник, и огорчился, что он иссяк.

Памфил расхохотался:

   — Иссяк потому, что я велел заткнуть трубу пробкой. Так вот, Эпикур, вода прыгает из трубы вверх, потому что приходит в неё сверху. На первый взгляд — чудо, но какое же это чудо, если оно всегда происходит при соблюдении известных правил? — Философ закрыл дверку часов и продолжал: — Так вот, мой друг, сам того не зная, ты затронул один из двух главных вопросов бытия — вопрос о пределах действия закономерности. Ведь даже небесные светила в своих движениях подчиняются строгим математическим законам, которые они обречены соблюдать. Недаром Платон изобразил Вселенную в виде веретена, которое вертит на коленях Ананка — Необходимость.

Что движет бытием — закон, судьба, неизбежность или свобода и произвол? И где границы владений того и другого? Вот он, вопрос вопросов!

   — А второй? — спросил Эпикур. — Ты говорил, их два.

   — Второй — вопрос о рождении и смерти, — ответил Памфил, — но давай сегодня не будем его касаться.