Александрийский математик Аристарх с Самоса ступил на землю Аттики в сырой промозглый день зимы третьего года сто двадцать третьей Олимпиады[19]. Он жил на скромное пособие, которое царь Птолемей Филадельф платил учёным, собравшимся в основанном им Александрийском Мусее, и путешествовал один, терпя все тяготы, выпадающие на долю бедных путников. Он переночевал в портовой корчме Пирея и, едва рассвело, пешком отправился в Афины.

После Александрии Афины казались ему тихими и заброшенными, жители выглядели усталыми, были бедно одеты, многие шлёпали по слякоти босиком. На этом фоне неуместной представлялась улица Шествий с рядами крытых галерей по сторонам, бесконечными скульптурами и пышными храмами. Может быть, такой неприветливый вид придавала городу зима? Или действительно, как говорят иные, Афины умерли и превратились в собственный памятник? Аристарх шёл от Дипилонских ворот к Агоре, которая теперь называлась просто площадью Керамика, разглядывая барельефы храмов и статуи.

Ого, вот это встреча! На медном коне восседает Деметрий Фалерский, философ-перипатетик, у которого Аристарх учился в Александрии, правитель Афин при Кассандре, изгнанный Деметрием Полиоркетом. Рассказывали, что ему было поставлено множество статуй, и все они пошли в переплавку, как только его изгнали. Оказывается, одна уцелела. Хитрый старик, погруженный в дворцовые интриги, и в то же время тонкий философ и комментатор Аристотеля. Теперь мало кто помнит, что он был отцом Александрийской библиотеки и Мусея. Он ввязался в борьбу за престолонаследие и стал на сторону Птолемея Керавна, старшего сын царя, а победил младший, Птолемей Филадельф. Философа сослали в верхние провинции, где он и умер всеми забытый пять лет назад. А его друг Птолемей Керавн бежал к Лисимаху, там запятнал себя убийством его сына Агафокла, потом убил старого Селевка, избранного царём Македонии, и захватил македонский престол. Затем предложил руку и корону своей сестре Арсиное, вдове Лисимаха, заманил к себе и убил её малолетних сыновей. Но этого страшного человека тоже уже нет в живых, он погиб в бою с варварами галатами, которые в прошлом году совершили опустошительный набег на Македонию и Грецию. Галатов остановил Антигон, сын Деметрия Полиоркета, который и правит теперь Македонией и большей частью Греции...

Статуи, статуи. Фемистокл, Мильтиад, Перикл, сподвижник Демосфена Ликург. А вот и сам Демосфен! Аристарх остановился около прекрасной статуи великого оратора. Видимо, её поставили недавно, во всяком случае, в «Описании Афин и Пирея», которое он прочёл перед отъездом, о ней ничего не говорилось. Демосфен стоит, горестно сплетя руки, губы крепко сжаты, лицо выражает решимость. Нет, не перевелись ещё в Афинах скульпторы.

прочитал Аристарх.

Да, в ту пору, почти полстолетия назад, во время Ламийской войны Афины послали к Фермопилам против Антипатра десять тысяч ополченцев, а в прошлом году против галатов смогли послать только тысячу. Какое же разорение принесли этой многострадальной земле бесконечные войны! Пока Аристарх стоял перед статуей, к нему с заискивающей улыбкой подошёл горожанин с длинным посохом.

   — Афины приветствуют гостя! — провозгласил он. — Хочешь, я покажу тебе все наши памятные места? Лучше меня никто не знает города.

   — Привет тебе, добрый человек, — ответил Аристарх. — Извини, но в первый день я решил пройтись по городу без провожатых.

   — Тогда поклянись, что завтра утром придёшь на это же место, чтобы встретиться со мной, и не наймёшь никого другого.

   — Охотно, — сказал Аристарх и пошёл дальше.

Вот и Агора, за которой поднимается холм Муз с македонской крепостью на вершине. Всё как в описании. Слева Царская стоя — любимое место бесед Сократа, справа на возвышении — храм Гефеста, дальше внизу Метроон — храм Матери богов Кибеллы. Какой жалкий вид имеет афинский рынок в это зимнее утро! Вот бочка Диогена у ограды Метроона, значит, правее, на другом конце площади, должна находиться Пёстрая стоя, известная старинными фресками.

Аристарх пересёк площадь и вошёл под навес галереи. У её левой стены стоял помост, забравшись на который сосредоточенный живописец подновлял «Войну с амазонками» Микона. Напротив, под «Марафонской битвой», написанной Полигнотом, стояла группа людей. Там на краю шедшей вдоль стен каменной скамьи, подложив под себя обломок доски, сидел смуглый худой старик с искривлённой шеей в светлом плаще. Это, несомненно, был сам Зенон, глава стоической школы, провозгласившей равенство людей перед судьбой. Философа слушали несколько последователей, которых можно было узнать по белым или светло-серым накидкам, и просто любопытные.

   — Первое побуждение каждого существа есть самосохранение, — говорил Зенон, — поскольку природа изначально дорога сама себе. Поэтому живое противится тому, что вредно, и идёт навстречу тому, что ему близко. Это относится ко всему живому, только животные, которым уже дано побуждение, сами ходят за тем, что им нужно. Для них жить по природе — значит жить по побуждению, а для разумных существ жить по природе — значит жить по разуму...

   — Скажи-ка, приятель, — тихо спросил Аристарх у одного из слушателей, приземистого и плотного, судя по одежде, ремесленника, — правильно ли я понял, что мы слушаем Зенона?

Тот молча кивнул.

   — Удачно же начался мой первый день в Афинах, — сказал Аристарх. — Сразу же нашёл Пёструю стою и в ней главу стоиков.

   — Удача — обман, — поучительно заметил ремесленник. — Встреча с Зеноном была тебе суждена.

Тем временем какой-то горожанин попросил Зенона объяснить, что значит «жить по разуму».

Зенон стал рассуждать о конечной цели и добродетели, которая есть воздержание от того, что запрещено общим законом, а закон этот — верный разум, всепроникающий и одинаковый с Зевсом. Поэтому добродетель есть согласованность с природой, то есть с судьбой. Он говорил, что бог, ум, судьба и Зевс — одно и то же и имеет много имён. Мир живёт умом и провидением, и он — живое существо, одушевлённое и разумное, а ведущая часть в нём — огонь, как это говорил ещё Гераклит Эфесский.

   — Прочти-ка нам, Клеанф, свою «Молитву», — попросил он, обратясь к ремесленнику.

Ещё одна знаменитость — Клеанф, любимый ученик Зенона, автор книги «Против Аристарха», наполненной бранью и лишённой даже попытки разобраться в критикуемой теории. Аристарх слышал, что в молодости Клеанф был кулачным бойцом, а теперь работает в пекарне, и будто бы Зенон не позволяет ему оставить работу, потому что это было бы противодействием судьбе.

Клеанф достал из сумки исписанный черепок и прочитал:

Аристарх терпеливо ждал. Беседа продолжалась ещё какое-то время, наконец Зенон закончил свою проповедь, слушатели разошлись, потом, поговорив с учителем, разошлись и приверженцы. Даже Клеанф сказал, что, пожалуй, пойдёт отсыпаться после ночных трудов, И удалился. Тогда Аристарх подошёл к Зенону, назвал себя и сказал, что хочет побеседовать.

   — Не понимаю, о чём нам говорить? — пожал плечами Зенон. — Клеанф достаточно ясно показал в своей книге наше отношение к твоим умствованиям.

   — Мне кажется, в наших взглядах на устройство мира должно быть много общего, — возразил Аристарх. — Ведь и ты и я за основу берём Пифагора.

   — Что ж, поговорим, — согласился Зенон, — хотя, мне кажется, я заранее знаю всё, что ты скажешь.

Аристарх завернул плащ, чтобы ослабить холод каменного сиденья, и опустился рядом с Зеноном.

   — Вот что о строении мира пишет Филолай, — начал он. — «В середине Мира утверждён Огонь, дом Зевса, Гестия или Очаг Вселенной, вокруг него пляшут в хороводе десять божественных тел: небо, расположенное за сферой звёзд, пять планет, за ними Солнце, под Солнцем Луна, под ней Земля, под последней Противоземлие, а после них всех огонь Очага». Правильно ли я пересказал Филолая?

   — Всё правильно, — кивнул Зенон.

   — Так вот, выходит, что, по Филолаю, Земля находится совсем не в центре Мира, а в небе вместе с другими небесными телами и, заметь, имеет два вращения: первое — обращение вокруг Очага, второе — вокруг своего полюса.

   — Знаю, — сказал Зенон. — Книгу Филолая я сам не видел, но его взгляды на мир имеются в «Мнениях физиков» Феофраста и упоминаются Аристотелем. Согласен, между вашими теориями есть внешнее сходство. Но ты исказил главное, что есть у пифагорейцев, — назвал опору Вселенной, центральный огонь, нелепой выдумкой!

   — По-моему, то же сделал Тимей, — возразил Аристарх. — Он заменил Очаг душой Мира.

   — Сердце Мира может иметь много названий.

   — Но погоди, Зенон, оглянись. Солнце — вот истинный Очаг нашей Вселенной, великое пылающее Солнце, которое каждый день появляется перед нами. И если в системе Филолая на место предполагаемого невидимого Очага поставить реальное животворящее Солнце, то и получится моя система. Почему ты не хочешь признать этого?

   — Я, Аристарх, придерживаюсь Тимея и считаю, что Филолай исказил учение Пифагора.

   — Как странно! Филолай жил на полстолетия раньше Тимея. Кто же был ближе к источнику?

Зенон всё больше раздражался:

   — Как можно верить Филолаю? Он отступник и был проклят всеми пифагорейцами за то, что разгласил их тайны.

   — Ты идёшь против логики, — заметил Аристарх. — Если его клеймили за разглашение, а не за искажение, то он как раз и заслуживает доверия.

   — С тобой утомительно спорить, — вздохнул Зенон. — Я никак не могу понять, чего ты добиваешься? Есть прекрасная схема Мира, записанная Платоном со слов Тимея, есть математическое объяснение небесных движений Евдокса и Каллипа. Вселенная — составное алмазное веретено, которое крутит божественная необходимость. Какая картина может лучше соответствовать единому, живому разумному Миру? Что касается заключённого в центре Земли Очага, то достаточно увидеть извержение Этны, чтобы отбросить все сомнения.

   — Да, система Евдокса красива, — согласился Аристарх, — но обрати внимание, какую цену приходится платить за эту красоту. Тимей, а за ним и Платон, не заботившиеся о соответствии своих построений тому, что происходит на небе, говорили только о восьми кругах. Евдокс же, пожелавший спасти явления, вынужден был построить немыслимый механизм из тридцати трёх вертящихся сфер с косо поставленными полюсами. Мне удалось достичь того же, вернувшись к минимальному числу кругов, их снова восемь, по одному на каждое небесное тело!

   — Твоя жертва, конечно, меньше Евдоксовой, — саркастически усмехнулся Зенон. — Ты всего лишь заставил Землю вместе с Очагом парить среди звёзд! Мне пора идти, Аристарх. Прощай.

Зенон встал, забросил дощечку, на которой сидел, под скамью и, прихрамывая, удалился. Аристарх подошёл к живописцу и спросил дорогу в «Сад» Эпикура.

   — Я покажу, — ответил художник, — сейчас пойду обедать и немного провожу тебя. А ты что, действительно думаешь, что Земля порхает вокруг Солнца, как мотылёк около лампы?

   — Ну, не совсем так, — улыбнулся Аристарх. — Земля — огромный корабль, на котором мы торжественно плывём через эфир, обходя увенчанное славой неугасимое Солнце.

   — Красиво, — сказал живописец и спустился с помоста.

Он быстро убрал глиняные баночки с красками в корзину и повёл Аристарха по улице Шествий обратно к Дипилонам. По дороге он жаловался на отсутствие заказов и посвящал спутника в свои планы весной отправиться на заработки в Пеллу или Пергам, где, по слухам, идёт большое строительство. Незаметно они дошли до боковой улочки, на которой, как объяснил Аристарху провожатый, и помещался «Сад».