Афиняне пировали и не могли насытиться. Благодарственные жертвы богам, посвящённые Деметрию, освободившему Афины на этот раз от тирании Лахара и государственной независимости, сопровождались угощением народа и раздачей мяса. В «Саду» тоже царило оживление. Книги, перепиской которых жила община и которые в осаждённых Афинах были никому не нужны, неожиданно нашли сбыт. Один хлеботорговец скупил всё, что они успели сделать, — речи знаменитых ораторов, комедии Менандра и Аристофана, сочинения, написанные в «Саду» Эпикуром, Гермархом и Метродором. Эпикурейские сочинения особенно заинтересовали торговца, он собирался сбывать книги в Александрии, где, насколько он знал, интерес к учению Эпикура был сейчас очень велик. Денег хватило не только на нужды общины, но и на помощь многим бедствующим семьям квартала.

Но была и неприятность. Через несколько дней после сдачи города было объявлено, что бывшие наёмники Лахара обязаны вступить в войско Деметрия, и Пифоклу пришлось подчиниться, хотя он уже давно стремился к мирной жизни.

Пифокл несколько раз обращался к войсковому начальству, но никто не хотел брать на себя нарушение царского приказа. В конце концов Эпикур решил сам взяться за вызволение своего нового ученика и обратиться прямо к Деметрию, который на этот раз обосновался в Фалере.

В это время в фалерской гавани стоял только один корабль — знаменитая трискайдера Деметрия, самое большое судно в мире, построенное афинскими мастерами много лет назад, в дни дружбы города с полководцем. Деметрий гордился этим кораблём и не раз делал его своей резиденцией.

Эпикур увидел трискайдеру ещё с дороги, впечатление было такое, что кто-то отгородил часть поселения от моря внушительной крепостной стеной. Ему ещё не случалось видеть это чудо кораблестроительного искусства вблизи, и, выйдя на пристань, он искренне восхитился мастерством его создателей.

Корабль был огромен. Зубцы и башенки с бойницами венчали его неправдоподобно высокий борт, прорезанный рядами бесчисленных весельных люков. Ближе к корме борт немного понижался, люки кончались, и над зубцами ограды виднелась галерея с нарядными портиками и позолоченным резными капителями колонн. Часть борта, откинутая наружу, образовывала крутой помост, взбегавший к широкому проёму входа.

Перед трапом стояла стража и толпились горожане, желавшие попасть к Деметрию. Неожиданно среди сновавших по пристани воинов и слуг Эпикур узнал перса, который в своё время провожал его к царю, и попросил доложить о себе, подкрепив просьбу тетрадрахмой.

Перс исчез внутри чудовищного судна и долго не показывался. Наконец он появился и велел пропустить философа. Эпикур поднялся по трапу и попал в просторное помещение, где сходились несколько коридоров и лестниц. Здесь охранники проверили, нет ли у него оружия, и перс по лабиринту переходов вывел Эпикура во внутренний дворик, который, к его удивлению, оказался вымощен мрамором и окружён решётками, увитыми виноградом. Перс куда-то скрылся, потом появился снова, сообщил, что царь ждёт, и торжественно ввёл философа в роскошно убранную комнату.

Драгоценное ложе царя стояло на небольшом возвышении, покрытом ковром. Деметрий лежал перед столиком с яствами и слушал старца, который пел Гомера, подыгрывая себе на кифаре. Время не пощадило полководца, его щёки обрюзгли, две вертикальные морщины прошли от крыльев носа к губам, кончики которых загнулись вниз и придали лицу презрительно-брезгливое выражение.

Увидев Эпикура, Деметрий оживился, его глаза заблестели и губы тронула улыбка. Он отослал чтеца, прервав на полуслове. Немедленно у помоста появились лёгкое кресло и столик с угощением. Эпикур сел.

   — Значит, оказалось, ты всё-таки зависишь от меня и пришёл на поклон? — проговорил Деметрий, свысока разглядывая гостя.

   — К сожалению, это так, государь, — ответил Эпикур. — Я не стал бы обращаться к тебе с таким незначительным делом, но твои помощники не смогли его решить.

   — Говори, — кивнул Деметрий, — рад, что нашёлся повод для нашей встречи.

   — Мне нужно выкупить пленного. Это мой последователь, один из наёмников Лахара.

   — Но я не беру пленных. Тех, кто сдаётся, я считаю союзниками и плачу им, как своим.

   — Этот человек охладел к военному ремеслу и хочет посвятить себя философии. Отпусти его, просто из великодушия или за выкуп, который внесёт община.

   — Сколько же ты дашь за него?

   — Обычный выкуп за простого воина, около трёх мин. И прими во внимание — для нас это то же, что для тебя десять талантов.

Деметрий засмеялся:

   — Хорошо, считай, что я его отпустил. Видишь, как легко, обладая властью, делать добро. И совершенно зря ты учишь, что мудрец должен держаться подальше от политики. Между прочим, ты сам не чужд ей. Помнится, в Парфеноне ты предупредил меня о коварстве своих земляков. Тогда я не поверил тебе, а ты оказался прав.

Эпикур помнил, что дело обстояло не совсем так, но возражать не стал.

   — В прошлый раз мы говорили с тобой о счастье, — продолжал Деметрий, — а теперь я хочу узнать, что ты думаешь о справедливости.

   — Кстати, ты всё ещё считаешь себя счастливейшим человеком на свете? — спросил Эпикур.

Деметрий с хмурой улыбкой заглянул в истощённое лицо философа:

   — А ты?

   — Ещё бы! Вволю поесть после такого голода!

   — Благодари Лахара, что помог тебе испытать эту радость, — скривился Деметрий. — Но ты уклоняешься от темы.

   — Что ж, — согласился Эпикур, — Начну с того, что я не верю в божественные установления, а значит, и в справедливость, данную свыше. Посуди сам, если признать, что миры рождаются, то надо принять и то, что было время, когда в нашем мире появились люди. Но нелепо полагать, что они могли возникнуть сразу со всеми своими обычаями и уменьем говорить. Этому противоречит разнообразие языков и обычаев. Ясно, что сперва люди мало отличались от зверей, хотя и были от природы наделены разумом. Они жили стаями, как волки, и только постепенно от беспорядочных звуков перешли к осмысленной речи.

   — Хочешь сказать, что они вообще не знали справедливости? — спросил Деметрий.

   — Конечно, — кивнул Эпикур. — Но с появлением речи они стали договариваться между собой ко взаимной выгоде и образовывать общества, сперва простые, потом более сложные. Наконец, появились писаные законы. Но никакое соглашение невозможно без соблюдения правил. Стремление жить по этим правилам я и называю справедливостью. Поэтому у каждого народа понятие о справедливости своё, и все они по-своему правы. Конечно, в разных договорах много общего, например, всюду справедливой считается честность по отношению к соплеменникам.

   — Так. А какое устройство справедливей — демократия, олигархия или царская власть?

   — И то, и другое, и третье в своё время и в своём месте. Общество существует для удобства и безопасности граждан, и если они склонны к какому-то устройству, то его и сочтут справедливым.

   — Ну а какого правителя ты счёл бы справедливым, хитроумный Эпикур?

   — Естественно, такого, который будет хранителем договора и станет его соблюдать или изменять для общей пользы.

   — А Лахар был справедлив?

Эпикур засмеялся:

   — Лахар, государь, был платоником и считал, что знает законы высшей справедливости, а ради её достижения оправданны любые жертвы, тем более чужие.

   — Твои мысли о природе власти, как о договоре членов общества, любопытны, но наивны, — сказал Деметрий. — Власть — это право сильного, право завоевателя. Крон получил власть, потому что подстерёг и оскопил Урана, Зевс — потому что в бою победил Крона. Четыре года я возился с вами, чтобы вернуть себе Аттику, и вот вы сдались. Теперь я имею право делать с вами что захочу. Я мог бы казнить вас всех, как вы сами это когда-то сделали с жителями мятежного Мелоса. Это было бы законно, а значит, справедливо. Но я великодушен и люблю Афины. Я хочу, чтобы вы жили в своём городе, занимались науками и ремёслами и хранили бы в душе благодарность к тому, кто с вами так гуманно обошёлся. Вот это и будет справедливое поведение.

   — Твои слова вовсе не противоречат моим. Ты ведь тоже говоришь о договоре. Мы должны платить послушанием за твоё великодушие.

   — Может быть, договор, — прищурился Деметрий, — а может быть, долг недостойного повиноваться величию сильного. В любом случае полной самостоятельности вы не заслужили. Но я не желаю вмешиваться в ваши внутренние дела. В этих пределах действительно есть место для твоего договора. Так вот, наместник Диогена, твоя праведная жизнь и стойкость заслуживают награды, и сейчас ты получишь от меня поистине царский дар.

   — Благодарю, государь, я уже получил всё, что желал. А большего мне не нужно.

   — Погоди, ведь ты не знаешь, о чём речь, — остановил философа Деметрий. — Я подарю тебе самый прекрасный и прославленный город Эллады. Ты будешь правителем Афин!

Эпикур от неожиданности потерял дар речи, а Деметрий, наслаждаясь произведённым впечатлением, продолжал:

   — Я подумал об этом назначении, когда увидел тебя. Ты словно создан для этой роли. Ты честен, не корыстен и известен этим всему городу. Можно надеяться, что твой спокойный нрав хорошо подействует на твоих не слишком уравновешенных сограждан. Что касается умения управлять, то, насколько я знаю, со школой ты справляешься неплохо.

   — Государь, — ответил Эпикур, — как же я могу быть правителем, когда учу, что стремление к власти и славе не относится не только к необходимым стремлениям, но даже к естественным!

   — Оставь. — Деметрий закинул голову и посмотрел на философа из-под полуопущенных век. — Ты, объяснявший удовольствия смыслом жизни, ничего не понимаешь в них. Запомни, нет на свете большего удовольствия, чем наслаждение властью. Она слаще и пьянее теосского вина и прекрасней самой нежной красавицы. Представь себе, ты будешь сидеть в Царской стое, или в фоле, или в любом месте, какое изберёшь, а они все будут приходить к тебе и смотреть собачьими глазами, предвкушая награду или дрожа от страха и люто завидуя твоему могуществу. Они будут восхищаться каждым твоим словом, называть тебя самым мудрым и действительно глупеть, приближаясь к тебе. А ты, сохраняя величественный вид, будешь в душе хохотать над ними. Представь, к тебе притащится Навсифан и станет подметать перед тобой пол своей седой бородёнкой, а у Зенона от зависти шея совсем искривится!..

   — Нет, — проговорил Эпикур, — такие радости не по мне.

   — Ну хорошо, посмотрим на дело с другой стороны. Стань справедливым правителем и храни тот самый договор, о котором говорил.

   — Но я не заключал его...

   — Заключал. Вы все в театре заключили его, когда я вас помиловал. Скажи, неужели для города будет лучше, если это место займёт какой-нибудь проходимец?

Тут на какой-то миг Эпикур заколебался. Философ помнил завет Диогена — в роковые часы не уклоняться от испытаний. Может быть, согласившись, он действительно сумеет помочь согражданам?

В смущении он поднял глаза на Деметрия и тут же остановил себя. Если бы перед ним был нормальный монарх, думающий о процветании своей страны, с которым можно было бы договориться... Но этот! Эпикур ценил в Деметрии простоту обращения, прямоту и обаяние. И в то же время у царя был характер наёмного воина, знающего лишь два дела — войну и кутёж. Много ли может стоить договор с таким человеком?

Эпикур нахмурился и отрицательно покачал головой.

   — Надеюсь, проходимца ты не назначишь, — сказал он. — А я, пожалуй, не справлюсь с предложенной ношей. У меня свой путь и свои заботы. Я философ простых людей, которым нужны только мир и возможность заработать себе на хлеб.

   — Вот это я и хочу вам дать, — подхватил Деметрий. — Жизнь без войн во веки веков — конечный рубеж моих стремлений. Но для этого предстоит ещё многое сделать. Сперва я должен объединить Грецию, Македонию и Эпир. Потом основанная мною держава сольётся с державой Селевка. Тогда мы присоединим к ней Египет, Ливию, может быть, Карфаген, Сицилию, Италию и наконец объединим все народы в одно невиданное государство, которому не с кем будет воевать. Вот цель, достойная великого мужа, недоступная для понимания людей, погрязших в повседневных делах! Так согласен ли ты помочь мне?

   — Только не в той роли, какую ты мне предложил, — твёрдо ответил Эпикур и порадовался, что не поддался на уговоры. Одно неверное слово могло бы превратить его в честного и исполнительного сборщика податей. И потом долгие годы его руками царь истощал бы и без того разорённую страну для утоления своих чудовищных аппетитов. Нет, желающий добра родной земле должен не поддерживать такого правителя, а желать скорейшего избавления от него.

Деметрий с жалостью посмотрел на философа.

   — Что ж, прощай, — проговорил он.

Царь не забыл обещания и велел вошедшему персу позаботиться, чтобы воина, которого назовёт Эпикур, освободили от службы. Философ облегчённо вздохнул. Перс записал на табличке имя Пифокла и сделал Эпикуру знак идти. Но на пороге Деметрий задержал секретаря.

— Проводишь гостя, — распорядился он, — и тут же доставь ко мне Драмоклида.