Ламия стояла на обрывистом берегу Архелоя, небольшой речки, которая обходила город по полукругу. Над речными обрывами поднимались высокие стены, за ними виднелся ещё более неприступный Акрополь, замыкавший город со стороны холмов. Башня с главными воротами была обращена к заливу, где в получасе ходьбы находилась гавань города, Фалара, и селение с тем же названием.

Леосфен попытался взять город штурмом, но потерпел неудачу и решил приступить к осаде. Он приказал окружить Ламию кольцом укреплений, чтобы полностью отрезать её от мира. Воины усердно принялись за работу, только этолийцы ворчали, говоря, что не дело это для воинов ковырять землю и таскать камни.

Этолийцы, составлявшие почти треть войска, были пастухами и жили по древним установлениям, о которых прочие греки давно забыли. Они не имели городов, отличались простыми нравами и свободолюбием. Ещё никому не удавалось покорить этот народ. Если в их долины вторгались враги, они вместе с семьями поднимались в горы и отсиживались там, пока завоеватели не уходили, не найдя даже чем поживиться в оставленных хозяевами нищих сёлах.

Вскоре вал был закончен и наступило затишье. Хорошо поставленная караульная служба при многочисленности войска была не тяжела. Осаждающие и осаждённые лениво обстреливали друг друга из метательных машин, изредка македоняне устраивали вылазки, но ни разу им не удалось застать греков врасплох. Снабжение шло морем через Афины. Настроение в войске было приподнятое, под стены Ламии продолжали прибывать отряды городов, присоединившихся к союзу.

Греция ликовала, празднуя победу над Антипатром. Два вождя стали кумирами восставшей Эллады: Гипперид и Леосфен. По всей Греции переписывали и читали речи оратора, призывавшие биться за свободу, в которых жар убеждений смешивался с тонкой иронией. Коринфский союз распался, вместо него возник другой, с центром в Афинах. Афинские послы обходили города Греции, призывая граждан примкнуть к борьбе за освобождение Эллады. Вскоре к послам присоединился Демосфен. В Аргосе состоялось целое «сражение ораторов», когда перед аргосцами выступили македонские послы вместе с бежавшими из Афин Каллимедонтом и Пифеем, и афинские, которым помогал Демосфен. Афины победили в споре, Аргос решил принять участие в Эллинской войне и послать Леосфену своих ополченцев.

С восторгом воины встретили весть о возвращении в Афины Демосфена. Афиняне оценили успехи оратора, склонившего многие города к участию в союзе, и, когда племянник Демосфена Демон предложил разрешить оратору вернуться на родину, Собрание единодушно поддержало его. Но поскольку Демосфен должен был заплатить штраф в пятьдесят талантов и решение суда отменить было невозможно, постановили поручить оратору за счёт государства украсить к празднику алтарь Зевса и выдать ему для этого сумму, достаточную для украшения алтаря и для уплаты штрафа.

На Эгину, где он жил, послали «Парал». Чуть ли не все жители Афин пришли в Пирей встречать Демосфена. Его чествовали как героя, забросали цветами, повезли в Афины в пышно убранной колеснице. Старик произнёс трогательную речь, в которой сравнивал своё возвращение с возвращением Алкивиада. Но Алкивиад силой принудил Афины принять его, он же призван любовью сограждан.

   — Эх, жаль, меня там не было, — сокрушался Менандр, слушая рассказы приплывших из Афин корабельщиков.

   — Всё же странный вы, афиняне, народ, — сказал Тимократ. — Сперва выгоняете героя, а потом его же восхваляете.

   — Конечно, мой друг, мы не идеальны, — ответил Менандр. — Мы чувствительны, легко увлекаемся и тогда готовы самозабвенно проклинать или славить. Да, зимой мы поступили плохо, зато сейчас обстоятельства позволили нам проявить свои хорошие стороны, и мы с удовольствием исправили ошибку.

Время шло, однообразие осады стало утомлять людей, тем более что с наступлением осени всё чаще портилась погода. Перед осенним равноденствием этолийцы сообщили, что наступил срок общего Собрания их племени и что они должны уйти на пару месяцев на выборы стратегов. Но их уход не особенно сказался на силе войска, получившего многочисленные подкрепления. В Ламии уже ощущался недостаток продовольствия, об этом говорили пленные македоняне, захваченные во время вылазок. В конце боэдромиона Антипатр согласился на переговоры. Он предлагал заключить мир, но отказывался признать независимость Греции, говоря, что это компетенция Пердикки. Тогда Леосфен потребовал капитуляции, Антипатр отказался, и всё вернулось на свои места.

Когда у Эпикура появился досуг, из заветного футляра был извлечён наполовину исписанный свиток и письменные принадлежности. Эпикур ощущал, что находится перед лицом каких-то важных событий. Он понимал, что стоит на пороге новой системы взглядов, он уже знал, что она существует, и осторожно подбирался к ней. Его основной посылкой была убеждённость в реальности всего, что есть. Те человеческие ценности, которые он пытался отстоять, оказывались естественными. Они были качествами, присущими людям так же, как влажность воде или теплота огню. И если принять, что человек сам является частью природы, то они неизбежно должны были иметь объяснение и обоснование в физике. А наиболее стройной и ясной физической системой Эпикуру представлялась опозоренная Навсифаном и опровергнутая Аристотелем атомистика.

Не раз и не два он вёл мысленные сражения с Навсифаном, отстаивал в её рамках возможность человека действовать по своей воле. Долго он искал выход из оков механической судьбы Навсифана, более грозной, чем предначертания платоновской Лахесис. И однажды юного философа осенило — если свобода воли есть несомненный очевидный факт, то и движения атомов не могут зависеть только от их прежних положений и скоростей. Значит, и в их поведении нет полной определённости и они могут немного отклоняться от прямого пути, как песчинки в брошенной горсти песка.

Оставалось возражение Аристотеля, в котором Эпикур не мог найти логических ошибок. Посылки Аристотеля тоже казались очевидными. Он замучил Менандра и Тимократа, рассказывая о поисках изъянов в теории движения перипатетиков.

Как-то, уже довольно прохладным осенним вечером, он лежал перед палаткой у костра с Тимократом и Менандром. Мис сидел напротив, следил за огнём, готовя угли для жарки мяса, и изредка включался в разговор друзей.

   — Знаешь что, — посоветовал Тимократ в ответ на очередные жалобы Эпикура, — давай просто не принимать Аристотеля в расчёт, как это делает Навсифан.

   — Нельзя, — ответил Эпикур, — ведь Аристотель может оказаться прав. Демокрит жил давно и многого не знал, но всегда на доводы отвечал доводами. Много сил он потратил на то, чтобы обойти парадоксы Парменида и Зенона. Для этого ему пришлось предположить существование мельчайших неделимых частей пространства и времени. А теперь, когда Аристотель показал логические ошибки в построениях элейцев, без этого можно обойтись. Нет, Аристотель самый серьёзный из нынешних философов, и к нему надо относиться всерьёз.

   — Учись, Тимократ, отдавать должное сколархам своих друзей, — сказал Менандр.

Мис поднялся, поправил костёр и спросил, что же именно говорит Аристотель.

   — Видишь ли, — ответил Эпикур, — есть два рода движений. Одно естественное — это, к примеру, падение тяжёлого. Камень всегда сам собой стремится вниз, и стоит убрать из-под него опору, будет падать. Но вбок или вверх он сам не двинется. Для этого нужно приложить силу, она вызовет принудительное движение камня. Без силы принудительного движения не бывает. Получается, что в пустоте, где некому приложить силу, такое движение невозможно, а поскольку оно есть, вроде бы нет и пустоты. А по Демокриту, пустота всюду, кроме внутренности атомов, и тела летят через неё, как камни из монанкона, без приложения постоянной силы.

   — Подождите! — изумился Мис. — А как же Аристотель объясняет бросание камня?

   — Очень просто. Когда тело летит через среду, среда должна перед ним расступаться, обтекать его, а за ним смыкаться снова. Значит, вокруг тела возникает круговое течение, какой-то вихрь, который и подталкивает его. Так вот, когда ты двигаешь предмет, то двигаешь не только его, но и среду. И в полёте, пока вихрь не погаснет, на предмет постоянно действует сила, как бы запасённая средой.

   — Всё-таки, мне кажется, сила передаётся не воздуху, а камню, — сказал Мис и подбросил на ладони камешек.

   — Ну, воздуху-то она передаётся, — заступился за Аристотеля Менандр, — этого отрицать невозможно.

   — Часть — воздуху, — согласился Мис, — но ещё больше — камню.

Эпикур задумался.

   — Часть — воздуху, а часть — камню... — повторил он. — Молодец, Мис! Тут, кажется, и в самом деле что-то есть. Смотрите, — Эпикур начал рассуждать вслух, — по Демокриту, силу запасает камень, по Аристотелю — воздух. Что, если правы оба? Ведь существование вихря может и не исключать полёта без приложения силы. Надо проверить, только ли среда несёт тело. Я даже знаю, как это сделать. Возьмём два летящих камня и будем по очереди менять какие-нибудь условия, а другие оставим одинаковыми.

   — Например, камни разного веса движет одинаковая сила через ту же среду, — предложил Тимократ.

   — Нет, сила уже не должна действовать. Давай лучше так: с одной скоростью пущены два ядра разного веса, какое полетит дальше?

   — Лёгкое, — сказал Тимократ. — Из машины лёгкое летит дальше.

   — Ты нарушил условия задачи, — возразил Эпикур. — Машина лёгкому камню даст большую скорость, а надо, чтобы скорости были одинаковы.

   — Положить оба ядра в ложку машины и двумя сразу бить, — предложил Мис.

   — Конечно, — обрадовался Эпикур, — только они должны быть одинакового размера, например, одно из дерева. Ну, какое полетит дальше?

   — Не знаю, — покачал головой Тимократ.

   — Сразу не ответишь, — согласился Менандр.

   — Ясно одно, — Эпикур сел, потирая руки, — поведение камней будет разным в зависимости от того, кто прав — Демокрит или Аристотель.

   — Ты добиваешься, чтобы заговорили камни? — восхищённо проговорил Менандр. — Было, что споры богов решали люди, а споры людей — боги, но чтобы споры мудрецов — камни, такого ещё не было!

   — Тем более что один из камней деревянный, — добавил Тимократ. — Так всё-таки какое дальше?

   — Давайте рассуждать, — Эпикур сделал рукой движение, словно нёс воображаемый камень, — По Аристотелю, в полёте наши ядра несут вихри. Ясно, что свойства вихрей зависят только от плотности среды, размеров и скорости предметов. У нас эти условия одинаковы, значит, и вихри у обоих ядер будут одинаковыми. Так?

Друзья согласились.

   — Тогда и сила, запасённая в каждом из вихрей, одинакова, но лёгкое ядро нести легче, значит, оно полетит дальше.

   — Это по Аристотелю, — кивнул Менандр. — А по Демокриту?

   — По Демокриту наоборот, — с торжеством ответил Эпикур. — По Демокриту, силу запасает в основном тело. Тяжёлое запасёт больше и дальше полетит. Итак, дело за малым, надо найти монанкон и одинаковые ядра разного веса. Мис, сможешь сделать?

   — Лучше заказать в арсенале, — предложил Мис.

   — А знаете, — сообразил Эпикур, — проще всего мне зайти к Леосфену и попросить, чтобы он помог.

   — Не торопись, — остановил его Тимократ. — Нельзя допустить, чтобы такой важный спор пропал даром, обязательно нужно побиться об заклад. Ставлю обол на Демокрита!

   — Идёт, — согласился Менандр, — ставлю обол на своего сколарха. И всё-таки, друзья, больше всего меня в этом деле восхищает, что Эпикур хочет решать философские споры силой оружия!

С утра Эпикур пришёл к шатру Леосфена. Он много раз видел полководца, но старался не попадаться ему на глаза, чтобы не поставить себя в ложное положение по отношению к товарищам. Желание поскорее проделать опыт заставило его забыть о скромности. У шатра стояла охрана, там совещались командиры. Эпикуру пришлось довольно долго прождать. Наконец к шатру подвели коня, и Леосфен вышел наружу. Эпикур окликнул стратега, тот узнал юношу.

   — Ты? Откуда, зачем?

   — Эфеб из отряда Каллия.

   — Уже эфеб, — покачал головой Леосфен. — Ты ко мне по делу? Срочно?

   — Не очень.

   — Тогда приходи после обеда. Я скажу, чтобы впустили.

После обеда Эпикур должен был охранять вал. Он договорился с Каллием о замене и полдня томился, слоняясь вдоль моря, швыряя в воду сразу пару камешков, большой и маленький, но не мог понять, какой летит дальше — выходило по-разному.

Но вот назначенное время подошло. Эпикура пустили в просторный шатёр командующего. Полог снизу был поднят, чтобы уменьшить духоту. Голубая ткань светилась под солнцем, странный рассеянный свет наполнял помещение. Леосфен беседовал с какими-то людьми, сидевшими на простых скамьях вдоль длинного стола. Как понял Эпикур, это были командиры отрядов, недавно прибывших к Ламии. Леосфен заметил Эпикура и показал ему на складные табуреты, стоявшие поодаль. Эпикур сел, прислушиваясь к словам полководца.

   — Мало одержать победу, — говорил Леосфен, — её ещё надо сохранить. Мир изменился, Греция сможет остаться свободной только в том случае, если мы сумеем создать союз эллинов более тесным и прочным, чем всё, что делалось до сих пор. Греция должна стать единой, с сохранением местных обычаев, но с общей внешней политикой и, главное, постоянной армией. Способ создания такого союза я вижу один — равноправие всех его членов, отсутствие городов-гегемонов, подчинение всех общему выборному органу, которому все города будут одинаково дороги. Подумайте над этим. Если мы хотим закрепить победу, то отныне и навсегда должны действовать сообща.

Леосфен закончил, гости немного поговорили и ушли. Эпикур подсел к столу.

   — Ну, выкладывай свою просьбу. — Леосфен вытянул на столе сильные руки.

Эпикур рассказал ему о задуманном опыте. Леосфен с любопытством расспрашивал юношу о механике Аристотеля, которая очень его изумила.

   — Что ж, — предложил он, — не будем медлить. Давай съездим с тобой к Андрею в Фалару и попробуем с его помощью рассудить твоих философов.

   — Ещё нужно, чтобы опыт видели мои друзья, — попросил Эпикур, — они побились об заклад, какое ядро дальше полетит.

   — Ладно, — кивнул Леосфен, — тогда встречаемся через час в арсенале.

Эпикур бросился разыскивать друзей, и они втроём заспешили в Фалару, где за селом на берегу моря расположился со своими кузнецами и плотниками Андрей, немолодой спокойный мастер с длинными волосами, стянутыми ремешком. Оказалось, что Леосфен через гонца уже приказал ему выполнить всё, что попросит Эпикур.

Юноша объяснил задачу, Андрей сразу дал поручения помощникам, и в мгновение ока на песчаном пляже за кузницей появился только что отремонтированный монанкон. Из него сделали несколько выстрелов обычными ядрами, чтобы определить, куда они ложатся. Тем временем плотник принёс шар размером с гранат, грубо выструганный из дерева, и такой же каменный, служивший образцом. Андрей велел привязать к снарядам ленты — к деревянному белую, к каменному — чёрную.

Когда прискакал Леосфен, всё нужное для опыта было готово.

   — Что ж, начнём, — сказал Леосфен.

Мастера взвели машину, Эпикур сам положил в её ложку оба ядра.

Леосфен спросил у мастеров и воинов, столпившихся вокруг монанкона, какое ядро полетит дальше. Мнения разделились, под общий хохот сделали ставки ещё несколько человек. Для окружающих происходящее было лишь невинной шуткой.

   — Бью, — предупредил Эпикур, как будто дело было на учебных стрельбах, и спустил защёлку.

Ложка стукнула о поперечину, хвостатые ядра со свистом полетели вдоль берега, описывая широкие дуги. Ещё до того, как они шлёпнулись в песок, стало видно, что светлое отстаёт. Один из воинов побежал, воткнул в местах падения шесты и принёс ядра к машине.

   — Каменное пролетело на двадцать шагов дальше, — доложил он.

   — Значит, рассуждения Аристотеля неверны? — спросил Леосфен.

   — Рассуждения безупречны, — ответил Эпикур, — неверны посылки. Движение не прекращается с прекращением действия силы, среда не помогает, а мешает движению. — Он торжествовал, запрет на атомистику был снят.

Четыре раза метали ядра, каждый раз по-другому располагая их в ложке, но каменное всегда летело дальше. Демокрит победил, Менандр торжественно вручил Тимократу выигранный им обол. Леосфен уехал, зрители разошлись, работники утянули монанкон за ограду.

   — Помните, — сказал Тимократ друзьям, взвешивая на ладони выигранную монету, — как вы смеялись, когда я решил стать учеником Эпикура? Теперь убедились, кто был прав?

   — Давай, Тимократ, всё-таки отложим твоё ученичество до поры, когда у меня созреет учение, — попросил Эпикур. — Ведь может случиться, что оно тебе не понравится.

   — Кстати, — обратился Менандр к Эпикуру, — не займёшься ли ты теперь созданием новой теории движения?

   — Знаешь, — ответил Эпикур, — меня все эти подробности мало интересуют. Главное, теперь я со спокойной совестью могу принять атомистику. А в своих ошибках пусть перипатетики копаются сами.

Через три дня Эпикура вызвали к Леосфену. Командующий принял его в своём шатре, посадил за стол напротив себя, угостил разбавленным вином и стал расспрашивать о жизни, внимательно разглядывая гостя. Потом, видимо приняв решение, проговорил:

   — Вот что, Эпикур, я хочу дать тебе важное поручение и надеюсь, ты выполнишь его, как я скажу. Я выбрал тебя как старого знакомого и сына человека, которого уважаю. Дело несложное. Ты должен плыть в Афины и передать нескольким людям мои письма. Я хочу, чтобы это было сделано незаметно и не вызвало толков. Знаешь наши привычки! Ты для такой роли подходишь лучше всего — ты ещё ничем не отличился и, главное, надеюсь, не пойдёшь молоть языком по всем цирюльням о том, какую честь тебе оказали.

   — Можешь не сомневаться.

   — Отлично. Я хочу, чтобы ты на всякий случай знал, о чём речь. Наши дела, мой милый, совсем не так хороши, как я это пытаюсь изобразить. К Антипатру идёт помощь. Во-первых, Кратер со своими ветеранами, во-вторых, сатрап Верхней Фригии Леонант. Если кто-то из них явится до того, как мы возьмём Ламию, мне придётся снять осаду.

   — Почему?

   — Так хоть будет шанс сразиться с ними по очереди.

   — Что же ты тогда не заключил мира?

   — Зачем? Антипатр ушёл бы, а потом соединился со своими и начал бы всё сначала. Я-то надеялся оторвать Антипатра от Пердикки, Македонию — от Вавилона. Вот тогда он был бы заинтересован в дружбе с нами. Но слушай вторую новость — Кратер готовит флот для нападения на Аттику. Возможно, в городе об этом знают, а может быть, мне удалось узнать больше их. Я дам тебе письма к Фокиону и Евстиону, наварху нашего флота. И ещё два письма — к Гиппериду и Демосфену, в них разные мысли о будущем Греции. Официально ты повезёшь только заявки на хлеб.

В тот же день Эпикур, попрощавшись с друзьями, сел на корабль, доставлявший войску продовольствие. Его с Мисом тут же посадили на вёсла. Ненагруженное судно шло легко, уже к вечеру они вышли из Малиокского залива и свернули в узкий и длинный Еврипский пролив, отделяющий Грецию от Эвбеи.