Ещё зимой Эпикур посетил родственников отца, живших далеко от Афин в селе около Браврона. Они удостоверили его происхождение перед главой дема, который должен был представить юношу к докимасии — проверке законности его притязаний на афинское гражданство. Тогда же вместе с несколькими сверстниками он прошёл в Совете проверку и был внесён в списки граждан. Скоро ему предстояло начать военную службу.

Ранней весной после Анафестерий, праздника поминовения мёртвых, был объявлен призыв эфебов. Новобранцы съехались в Афины со всей Аттики. Эпикур явился к Феогену, своему софронисту, командиру отряда Эгейской филы, в загородный дом, который он снял для иногородних призывников. В отряде оказалось около полусотни парней. Феоген выдал им форменные хламиды — прямоугольные серые накидки с пряжкой на правом плече, немного научил ходить строем, и они начали обходить афинские храмы, готовясь к принятию присяги.

Через несколько дней в храме Аглавры, вместе с отрядом Эрехтейской филы, в который попал Менандр, они поклялись в верности Афинам, призвав в свидетели богов, статуи которых там стояли, — покровителя войск Ареса, бога юношей — Фалло и харит Ауксо и Гегемону.

Курс подготовки воинов был рассчитан на год. Пройдя его, эфебы получали оружие и ещё два года должны были нести пограничную службу. Эпикур, как и некоторые другие афиняне, ночевал дома, отряд стоял недалеко, и не составляло труда приходить на занятия. Сам Феоген учил новобранцев только строю и фехтованию. Гимнастике, стрельбе излука, которая особенно удавалась Эпикуру, и обращению с метательными машинами обучали особые учителя.

Обычно занятия продолжались только половину дня. Потом члены отряда вместе обедали, и Феоген отпускал их в город. Вечерами группки эфебов слонялись по улицам, орали песни, задирали горожан, заполняли трактиры и игорные дома, а Эпикур возвращался к своим книгам и записям или, как прежде, проводил время с Менандром и Тимократом.

Так прошло три месяца. В начале лета, в посвящённый Афине праздник Скирофорий — отвращения засухи, — на стадионе состоялся смотр эфебов. В параде участвовали новобранцы всех десяти фил. Эпикур прошёл через поле со своим отрядом и был зрителем многочисленных состязаний. После этого под радостные крики участников эфебам был объявлен месячный отпуск.

Отпуск ещё не закончился, когда Афины потрясла неожиданная весть. В город явился некто Гиппарх, сын Асклепиада, и сообщил, что в Вавилоне от лихорадки скончался Александр. Известие о смерти великого властителя распространилось со сказочной быстротой. Не сговариваясь, люди побежали на Пникс, Эпикура туда увлёк его домохозяин Ксанфий. Не были расставлены скамьи, никто не выбирал проэдров, Собрание началось само собой и вначале шло без соблюдения формы. Наконец-то Эпикур узнал, что такое афиняне, почувствовавшие себя свободными. Они говорили со страстью, слова словно опьяняли их, но старинная привычка к обсуждениям приучила их замолкать при появлении нового оратора, пока не становилось ясно, о чём он ведёт речь. Вышел Демад и стал сомневаться в достоверности сообщения.

   — Это невозможно! — восклицал он. — Если бы это было так, весь мир бы наполнился запахом тления!

Но большинство считало весть правдивой. Многие выступали с воинственными речами, слышались призывы к восстанию. Настала пора освобождения, — теперь или никогда! На возвышение поднялся Фокион и попытался охладить пыл собравшихся:

   — Куда вы торопитесь, афиняне? Если Александр мёртв сегодня, то останется таким и завтра и послезавтра. У нас ещё будет время оценить обстановку и принять трезвое благоразумное решение.

Старику не дали договорить. Наконец выступил Гипперид, встреченный радостными криками. Он высказался за восстание и предложил принять постановление о посылке Леосфену денег для вербовки войска. По сведениям Гипперида, Леосфен находился на мысе Тенар, куда доставил очередную партию отпущенных Александром наёмников. «Как бы ни стали развиваться события, — доказывал оратор, — Афинам полезно иметь на всякий случай достаточно сильный отряд». Гипперида поддержали. Наскоро собранию придали законную форму и поднятием рук приняли постановление о посылке Леосфену тридцати талантов из средств Гарпала с просьбой нанять войско и прибыть в Афины. В тот же день к мысу Тенар был отправлен государственный корабль «Парал» с деньгами.

В Афинах только и говорили что о смерти Александра. Каждый день приносил новые подробности о событиях в Вавилоне. Когда молодой, не доживший до тридцати четырёх, царь умер, не оставив наследника, в войске, которое одно обладало в стране реальной силой, начались распри. Конница хотела поставить царём Арридея, слабоумного сводного брата Александра, пехота требовала оставить престол за ещё не родившимся ребёнком Роксаны. Согласились до её родов считать царём Арридея, а там, если родится мальчик, передать престол ему. Регентом выбрали Пердикку, остальные полководцы поделили между собой провинции. Пердикка начал с казни начальника пехоты Мелеагра и других противников. Вслед за регентом Роксана приказала убить дочерей Дария Статору и Дрипетиду, вдов Александра и Гефестиона.

С изумлением и ужасом люди узнали о неслыханных поручениях, которые незадолго до смерти Александр дал Кратеру, назначая его на место Антипатра. Кратер должен был провести дорогу от Александрии Египетской вдоль моря до владений Карфагена, построить флот из тысячи кораблей и соорудить чудовищную пирамиду — памятник Филиппу. Эти приказы покойного царя Пердикка огласил перед войском, чтобы согласовать их отмену. Отменил он и назначение Кратера наместником Македонии, присвоив ему вместо этого почётный титул «предстоятеля» государства.

В конце месяца в Афинах появился Леосфен. По этому поводу было созвано чрезвычайное Собрание народа. Ранним утром больше пятнадцати тысяч граждан и почти столько же любопытных заполнили театр. Эпикур с Менандром и Тимократом сидели в задних рядах. Обоим эфебам место на собрании полагалось только через два года, а Тимократ вообще был метеком.

Сначала выступили македонские послы. Они убеждали афинян сохранять верность Коринфскому договору и уважать главенство Македонии в Элладе. Послам ответил Гипперид, который теперь был признанным вождём Афин. Не без иронии он сказал, что афинскому народу хорошо известно, какой прекрасный правитель Антипатр. «Но отныне, — добавил он, — Афины не нуждаются ни в каком правителе, даже самом прекрасном. Кроме того, Македония первая нарушила условия Коринфского договора, потребовав, чтобы греческие города приняли изгнанников».

Слова Гипперида вызвали бурю одобрительных криков, и, когда они стихли, оратор предложил выслушать Леосфена.

   — А я ведь знаком с ним, — проговорил Эпикур. — Когда-то на Самосе он взял меня с собой на прогулку к горному алтарю Афродиты.

   — Что же ты сидишь? — воскликнул Менандр. — Беги скорей на орхестру, и он тут же сделает тебя первым помощником... если, конечно, узнает.

Эпикур не ответил на шутку. Он подумал, что Леосфену уже не придётся осуществить свою мечту и помериться силами с Александром.

Леосфена встретили приветственными возгласами. Он появился спокойный, быстрый, уверенный в себе и сообщил, что выполнил данное ему народом поручение, собрал войско из девяти тысяч пехотинцев, людей достойных, с которыми служил в Азии и за которых ручается. Кроме того, он успел побывать в Этолии и провёл с этолийцами предварительные переговоры о военном союзе. Свою короткую деловую речь он закончил предложением, чтобы Афины призвали Грецию к освобождени, и, если понадобится, завоевали бы независимость с оружием в руках.

Ещё не успел стихнуть восторженный шум, как рядом с Леосфеном появился Фокион.

   — Будьте благоразумны, афиняне! — проговорил он голосом, заглушавшим выкрики. — Не сможем мы, даже если к нам примкнёт вся Греция, тягаться с Македонией. Она завладела огромными богатствами Востока — золотом, хлебом, слонами, да и людьми, готовыми воевать. Здесь говорили «теперь или никогда». Я согласен, сейчас подходящий момент. Антипатр связан на севере войной с одризами, большинство македонян, способных воевать, находится в Азии. Но момент пройдёт, и положение сложится не в нашу пользу. К бегу на одну стадию[14] мы готовы, но «длинного пробега» нам не осилить. Кроме того, афинские граждане, — добавил он, — я не советую вам доверять человеку, желающему стать во главе войска. Такие люди часто приносят пользу не демократии, а себе.

   — Послушай, Фокион, — запротестовал Леосфен, — зачем ты запугиваешь афинян? Македония без Александра — это ослеплённый Циклоп, не способный к действию. Что касается меня, то обстоятельства сложились так, что я не имел возможности принести на поле боя пользу родному городу, но ты-то сам, в те многие годы, которые был стратегом, какую пользу принёс ты?

   — Не малую, юноша, — ответил старик, — благодаря мне афиняне находили свою могилу на родине, а в могиле покой.

   — Разве в этом слава гражданина? — воскликнул Леосфен. — Высшая слава — это получить оба отличия, даваемые павшим в бою: памятный камень на кладбище Керамика и надгробную речь над ним. К чему медлить? Родосцы уже изгнали македонский гарнизон.

   — Твои речи как кипарисы, — сказал Фокион, уже не надеясь склонить афинян на свою сторону, — они торчат высоко и гордо, но бесплодны. Моя слава в том, что за всё время, когда я был стратегом, не пришлось произносить ни одной надгробной речи. Посмотрим, какова будет твоя!

С этими словами Фокион ушёл на своё место. Возражавших не осталось. Быстро обсудили предложенный Гипперидом проект постановления, и глашатай торжественно объявил его перед голосованием:

   — «В добрый час. Народ Афин решил выступить на защиту общей свободы эллинов и освободить города, обременённые чужими гарнизонами. Народ Афин постановляет вооружить для этого флот из 40 тетрер и 200 триер и призывает всех афинян не старше сорока лет в ряды войска. Пусть отряды трёх фил останутся дома для прикрытия родины, а остальные будут готовы к выступлению на войну. Кроме того, в государства Греции надлежит направить послов с вестью о том, что народ Афин помнит, как прежде в морской войне сбросил иго варваров, и теперь, полагая, что Греция составляет общее и единое отечество всех эллинов, считает своим долгом биться за общее благо на суше и на море и жертвует на эту борьбу свои деньги и кровь. Принято в месяце гекатомбейоне в год архонта Кефисодора».

Все голосовали «за», только упрямый Фокион поднял руку, когда глашатай спросил: «Кто против?»

Эпикур с восхищением глядел на сограждан, которые решили всем пожертвовать ради свободы и готовы биться с завоевателями половины мира.

   — Обратите внимание, — заметил Тимократ, — какая огромная сила может сосредоточиться в одном человеке. Разве вы решились бы на такое, пока Александр был жив?

   — Но это значит, — продолжил Менандр, — что одарённый человек способен в принципе на очень многое.

   — Софан бы добавил — «если его погладят по головке», — усмехнулся Эпикур.

Тем временем выносились постановления против друзей Македонии. Стратокл обвинил Демада, считавшегося его приятелем, в угодничестве перед царём. На Демада была наложена атимия — запрещение выступать в Собрании — и крупный штраф за предложение считать Александра богом. Обвинялись в дружбе с Македонией Пифей и Каллимедонт, которые, правда, почувствовав, к чему идёт дело, заблаговременно уехали из Афин. Последним вышел иерофант Евримидонт и обвинил в безбожии Аристотеля.

   — Он дрожал десять лет, боясь пальцем тронуть учителя Александра, — в ярости процедил Менандр, — и вот вылез топтать беззащитного!

   — Может быть, пойдём предупредим Аристотеля? — предложил Эпикур.

   — Не беспокойся, это сделают и без нас, — ответил Менандр, — сделают, чтобы уязвить. Но старика не тронут, исполнительная власть у нас всегда была гуманней судебной, ему позволят уехать.

Менандр оказался прав, на другой день шестидесятитрёхлетний Аристотель простился с учениками, передал управление Ликеем Феофрасту и отплыл в своё имение на Эвбее.

Леосфен действовал со стремительностью Александра. Для формирования афинского ополчения ему хватило декады. Стратег предполагал провести с ним военные учения, но тут стало известно, что Антипатр спешно заключил перемирие с одризами и готовится к походу в Грецию. Леосфен с небольшим флотом немедленно отправился вокруг Пелопоннеса, чтобы принять у Тенара своих наёмников, а потом соединиться с этолийцами. Командующему ополчением Антифилу было приказано по возможности быстро выступить к Фермопилам.

Эпикур зашёл к Менандру и застал друга в шлеме с мечом на боку. Слуга Менандра Гилипп хлопотал возле хозяина, прилаживая к панцирю наплечник.

   — Куда это ты собрался? — спросил Эпикур.

   — На врага, — ответил Менандр. — Наш софронист Каллий рвётся в бой и предложил добровольцам собираться.

   — Слушай, а нельзя ли устроить так, чтобы я пошёл с вами?

   — Нельзя, — отрезал Менандр. — Ты же знаешь, что Леосфен и афинский народ поручили вашей филе... сидеть дома.

   — Ах так! — сказал Эпикур, нашёл среди разбросанного имущества шлем, напялил его, взял щит, вытянул меч из ножен, висевших на боку Менандра, и принял угрожающую позу. — Хватит дурачиться, а то я приму меры.

Менандр, не меняя позы, чтобы не мешать Гилиппу, схватил прислонённое к стене копьё и ловко стукнул друга по шлему:

   — Ты не учёл ещё одного обстоятельства — своей любви к болезням. Так что мой тебе совет, покорись выбору судьбы и не ввязывайся в войну.

   — Менандр, — ответил Эпикур, разоружаясь, — Диоген как-то дал мне великий совет. Он сказал: «Есть вещи, от которых не следует уклоняться».

   — Звучит убедительно, — согласился Менандр. — Ладно, можешь считать меня побеждённым. Кончу примерку, сходим к Каллию, и запишешься. На самом деле он принимает эфебов из любой филы. Вообще-то я и сам хотел пригласить тебя в поход. Подумай, какой интерес умирать за родину в незнакомой компании?

   — Вот это совет! — обрадовался Эпикур. — Кстати, Софан с нами идёт? Ведь он из той же филы, что и ты.

   — Софан остаётся, у него особое задание — охранять Скир.

Так друзья оказались во вспомогательном отряде ополчения. Вскоре в отряд вступил и Тимократ, которого к этому вынудили обстоятельства.

Под большим секретом он рассказал о них Эпикуру и Менандру. Оказалось, уже давно Софан ввёл его в тайное святилище фракийского бога Изодета. Служение Изодету требовало исполнения таинственных и жутких обрядов, но главной притягательной силой культа было вкушение сомы. Выпивший это зелье освобождал свою душу от тела и испытывал наслаждения, недоступные в обычной жизни. Ради этого Тимократ, как, наверно, и многие другие, терпел участие в варварских обрядах и делал жертвенные взносы храму. В конце концов он задолжал Изодету, вернее его жрице Фрине, тридцать мин. Расплачиваться было нечем, а Фрина требовала возвращения долга и угрожала Тимократу жестоким наказанием. Причём угроза была реальной — у неё имелось достаточно преданных почитателей, которых она могла натравить на юношу. Поэтому он решил на время скрыться из города. Участие в походе было самым простым способом это осуществить.

В отряд эфебов-новобранцев, возглавляемый Каллием, вступили сорок человек. Тем, у кого не было своего оружия, выдали казённое. Сборы заняли три дня, на четвёртый было назначено начало похода.