Наступила осень и незаметно перешла в слякотную промозглую зиму, первую в афинской жизни Эпикура. Из Лампсака вернулся Тимократ, снова друзья собирались у Менандра или проводили вечера в компаниях его приятелей. Правда, философских споров стало меньше, Эпикур не поддерживал их, сказав, что хочет отдохнуть от философии. Теперь он читал историков — Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Эфора... Менандр знал множество забавных случаев из жизни знаменитостей и украшал ими разговоры на исторические темы.

Могло показаться, что Эпикур действительно забросил философию, но это было не так. Напротив, никогда ещё его мысль не работала так напряжённо. Он начал писать. Эпикур никому не показывал написанного, не из страха перед насмешками, а потому что боялся спугнуть свои ещё не очень ясные мысли посторонним влиянием. Его записи состояли из небольших отрывков, не очень связанных, но подчинённых общей теме, которую он называл «Ценности» или «Приобретения и потери». Ему надо было выбраться из моря чужих рассуждений и мыслей, бушевавших вокруг, найти если не берег, то хотя бы небольшую твёрдую скалу, где можно было бы перевести дух и оглядеть окрестности.

«Должны существовать, — рассуждал он, — какие-то жизненные основы, которые не могут быть отменены никакими философскими доводами. Может быть, собрав их вместе, и удастся нащупать пресловутую «природу человека», из-за которой сражаются мудрецы?

Ночью шёл снег. Он лёг толстым слоем на землю, пологие черепичные крыши, верхушки оград, облепил ветки деревьев, превратив их в причудливые скульптуры, увенчал статуи богов и героев высокими снежными шапками, нагромоздился на их руках и коленях. Утром выглянуло солнце и всё стало таять. Комья снега отовсюду шлёпались в снег, каждый шаг образовывал след, наполненный грязью, и скоро город покрылся бесчисленными тропинками тёмной слякоти, проложенными в белоснежном пушистом покрове. Состоятельные разгуливали в сапогах или в эпикретидах, надевавшихся на сандалии, бедняки и рабы шлёпали по смеси снега и глины босиком. Те, у кого не было дел, старались отсиживаться дома. Только мальчишки, в восторге от но вой забавы, с визгом возились в снегу и швырялись снежками.

В этот холодный день в конце поседиона из Пеллы в Афины приехал Антипатр. Его сопровождали семнадцатилетний сын Кассандр и большая свита знатных македонян. С Антипатром прибыл и некто Афлий, посланец Александра, который должен был передать афинянам важное письмо. Антипатр остановился в загородной усадьбе Демада. Уже вечером Афины знали о цели его приезда. Речь шла о признании Александра богом. Вопрос об этом уже несколько раз с неохотой разбирался в Совете, но так и остался открытым.

На другой день по просьбе Антипатра снова решалось дело об обожествлении царя, причём на этот раз отступать было некуда. В городе оживлённо обсуждали, кто из ораторов пришёл в Булевтерий, кто нет и кто кого поддерживал. Гипперид отказался участвовать в совещании, но оно всё равно не получилось гладким. Когда Демад внёс предложение о признании божественности Александра, Пифей запротестовал, заявив, что почитание иных богов, кроме отеческих, противоречит законам Солона. Прокл крикнул с места, что Пифей ещё молод говорить такие вещи, а тот возразил ему, что Александр ещё моложе. Поднялся шум. Тогда выступил Демосфен, напомнил, что всегда был борцом за независимость Эллады, но советовал в данный момент принять просьбу царя и подарить ему почести Зевса, Посейдона и какого он только захочет бога. Главное, убеждал оратор, твёрдо придерживаться Коринфского договора и не отступать в вопросе об изгнанниках.

В конце концов было принято решение вынести просьбу Александра в Народное собрание, которое созвать, как только для этого будут благоприятные знамения (подразумевалась хорошая погода).

Собрание созвали через два дня. Было ясно, снег почти везде стаял, солнце заметно грело назло холодному ветру, который налетел с высокого яркого неба. Специально было объявлено, что Собрание будет считаться главным, с повышенной оплатой, и что верёвку протягивать не будут до начала чтения послания. Это давало любопытным возможность проследить за церемонией его несения. С утра тысячи афинян пришли в театр Диониса, другие толпились на улице Шествий, по которой от Дипилонских ворот с заходом на Агору посланец царя должен был пронести письмо в театр, чтобы там передать его для прочтения Антипатру.

Трое друзей стояли на Агоре у бочки Диогена. Старый философ, окружённый учениками, отпускал брезгливые замечания по поводу сегодняшней суеты. Потом он попросил Эпикура помочь ему забраться на бочку и стал прохаживаться по ней, босой, в дырявом плаще, накинутом на голое тело, возвышаясь над прочими зрителями.

   — Эй, афиняне, — восклицал он. — Если Александра вы собираетесь избрать сыном Аммона, то почему бы вам не назначить меня Сераписом?

   — Идёт, идёт! — закричали в толпе.

Через площадь медленно двигалась небольшая процессия. Впереди парами шли восемь рослых македонских воинов в блестящих доспехах с копьями на плечах. За ними торжественно выступал посланник в красном плаще и широкополой красной кавсии. В руках он нёс золотой футляр, украшенный лентами. Шествие замыкали два всадника на прекрасных вороных конях. Кони шли в ногу, вызывая восхищение публики. Следом теснились любители зрелищ, провожавшие процессию.

Когда посланник поравнялся с бочкой, Диоген окликнул его:

   — Приятель! Скажи своё имя, чтобы мне лучше запомнить тебя!

Македонянин важно обернулся и ответил:

   — Афлий.

   — Афлий, то есть Жалкий? — переспросил Диоген и, выдержав паузу, громко, так, что услышали все вокруг, нараспев прочёл стихотворную строчку: — Шёл жалкий с жалким к жалкому от жалкого!

   — Что, что он сказал? — встрепенулся горожанин, стоявший рядом с Эпикуром.

   — Тебе перевести? — засмеялся сосед. — «Шёл от царя с письмом посол к наместнику».

Через мгновение вся Агора повторяла слова Диогена. Имя посланника неожиданно стало обозначением для всего задуманного Антипатром действия, торжество превратилось в комедию, стихи полетели по городу, обгоняя шествие.

Менандр потянул Эпикура за плащ. Три друга переулками побежали к театру, чтобы успеть туда до посланника. Они обошли холм Акрополя с севера и, сделав крюк, по пустым улицам вышли к Одеону. Не доходя до него, Менандр повёл друзей по какой-то тропинке вверх по склону, и они оказались на площадке над левым краем вырубленной в скале чаши амфитеатра. Прямо под ними лежала украшенная коврами орхестра, на ней в красивых креслах расположились гости из Македонии — Антипатр с Кассандром и несколькими вельможами и принимавшие их должностные лица — Демад, Фокион, Стратокл. Тут же суетились проэдры, заканчивавшие процедуру открытия Собрания. Эпикур с любопытством разглядывал наместника. Антипатр был немолод, но в его сухощавой фигуре не ощущалось расслабленности. Он сидел с непокрытой головой в простом сером плаще, небрежно накинутом на плечи. Казалось, он не нуждался в роскоши, почестях и других благах, которое даёт высокое положение, и довольствовался одной лишь возможностью властвовать.

И вот гигантский амфитеатр стал быстро заполняться народом. Люди толпились у входов, размахивали принесёнными с собой подушками для сидения, переговаривались и хохотали. Это пришли горожане, сопровождавшие процессию, и сейчас должно было начаться самое интересное. С пополнением публики в театр вошло весёлое возбуждение, вероятно, пришедшие рассказывали сидевшим о стихах Диогена.

Наконец все уселись, из портика скены на орхестру вышли два глашатая и хором объявили, что посланец царя Александра Афлий прибыл. Имя-посланца вызвало смех, когда же между колоннами портика появился важный македонянин с золотым футляром в руках, амфитеатр охватило настоящее веселье, афинские граждане надрывались от хохота. Антипатр, не понимая, в чём дело, стал оглядываться. Смех не затихал.

Растерявшийся Афлий подошёл к наместнику, тот встал и принял из рук посланника драгоценный футляр. Это вызвало новый взрыв хохота.

И тогда Антипатр засмеялся сам.

   — Благодарю тебя, Афлий, — сказал он сквозь смех. — Иди.

Смех наместника произвёл магическое действие, публика стала понемногу успокаиваться. Антипатр с улыбкой на лице открыл футляр и заговорил громко и отчётливо:

   — Мне, афиняне, как и вам, доставило огромную радость получение письма божественного Александра, которое по его просьбе я сейчас прочту. — Он с пренебрежением отшвырнул золотую коробку и развернул письмо. — «Царь Александр, — прочитал он, — желает афинянам благоденствия. Вот о чём решил я вам сообщить. Будучи в Египте, я посетил святилище Аммона-Зевса, лежащее в пустыне к западу от Нила. Там я получил оракул и знаки, подтверждающие его правдивость, что отец мой не из числа смертных...»

Антипатр читал, перечисляя знамения и древние предания, возводившие род Македонских царей к Аполлону и Гераклу. Дочитав, он обратился к афинянам с небольшой речью, в которой просил их отнестись к письму с доброжелательной серьёзностью. Потом он выразил надежду, что афиняне сами договорятся с изгнанниками об условиях их возвращения, и обещал не применять по отношению к городу силу. Кроме того, он не будет требовать возвращения в казну денег, привезённых Гарпалом.

Речь Антипатра вызвала одобрительный шум.

   — Что же это? — изумился Эпикур и толкнул локтем Менандра. — Только что они повторяли слова Диогена, и вот всё забыто.

   — Большинству важно только получить свои полторы драхмы да поглазеть на наместника. К тому же он пошёл на такие уступки...

Поднялся Демад, надел на голову венок и вышел вперёд.

   — Не воин будет оплакивать мою смерть, — начал оратор, — потому что война ему полезна, а мир его не кормит. Оплачут меня поселянин, ремесленник, купец и каждый, кто любит спокойную жизнь. Для них я защитил Аттику не валом и рвами, но миром и дружбой с сильнейшими. Послушайте же человека, который никогда не давал вам неверных советов. Я предлагаю принять закон о почитании Александра как бога и присоединении его тринадцатым к двенадцати олимпийским богам...

Речь Демада тоже была встречена одобрительно, особенно то место, где он предложил устроить торжественные жертвоприношения с угощением и раздачей мяса. Никто не стал возражать, афиняне дружно подняли руки, и закон был принят.

Потом выступил Стратокл и предложил переименовать посольский корабль «Саламин» в «Аммоний», в честь Аммона-Зевса, давшего Александру знамение. Афиняне были в хорошем настроении и соглашались на всё.

   — Слушайте, — сказал Менандр, — по-моему, ничего интересного тут уже не будет. Пошли на Агору, расскажем Диогену о действии его стихов. Если бы этот македонский лис не сумел истолковать смех в свою пользу, ещё неизвестно, куда бы повернуло Собрание.

Друзья покинули свой наблюдательный пункт и направились к Агоре.

   — Всё же хорошо говорил Демад, — рассуждал Тимократ по дороге. — Не знаю, к какой школе эта речь близка, к Лиссию или Исократу?

   — К Демосфену, — сказал Менандр. — Но тут он изо всех сил соблюдал благообразие, его конёк — веселить публику. Однажды в Собрании он стал рассказывать басню: «Деметра, ласточка и угорь шли по одной дороге. Когда дошли до реки, ласточка полетела, а угорь поплыл». Тут Демад смолк. Ему закричали: «А Деметра?» И он ответил: «А Деметра сердится на вас, что вы плохо меня слушаете!»

   — Ну вас, — сказал Эпикур. — По-моему, он ведёт себя постыдно.

   — Я же не о содержании говорю, — возразил Тимократ, — а об ораторском искусстве.

   — По мне, — сказал Эпикур, — с каким бы искусством на брюхе ни ползали, всё равно противно.

Скоро они подошли к Метроону, но из задуманной сцены поздравления Диогена ничего не вышло. Старик стоял мрачный, окружённый хмурыми, учениками и горожанами.

   — Что здесь происходит? — спросил Менандр.

   — Изгнание Диогена, — ответил кто-то. — Полемарх предупредил, что по просьбе Антипатра казнит его за безбожие.

   — Казнить — это что! — сказал Диоген, услышавший разговор. — Такое может сделать и скорпион, и кусок черепицы с крыши! Вот если бы я узнал, что наместнику мои слова безразличны, тут бы я счёл себя наказанным. Ну, надо идти. Прощай, моя бочка!

   — Куда же ты? — спросил Менандр.

   — Сперва в Коринф. Откуда не погонят, там и останусь.

   — Мы уйдём с тобой, правда, Кратет? — сказала Гипархия и вытерла слёзы краем платья.

   — Прощайте, афиняне, — обернулся Диоген к горожанам. — Время от времени власти звереют и начинают изгонять мудрецов. А вскоре оказывается, что их город из столицы мира превратился во фракийскую деревню. Помните это, земляки Антисфена.

Он повернулся и медленно пошёл к улице Шествий, опираясь на свою дубинку, ступая покрасневшими от холода ногами по комкам высохшей грязи. Ученики потянулись за ним, обогнали, окружили Диогена. Кто-то затянул песню, Эпикур узнал известные стихи Кратета.

Киники подняли головы и двинулись к Дипилонским воротам той самой дорогой, по которой несколько часов назад прошёл осмеянный Диогеном Афлий. Друзья проводили их до Академии.