На другое утро Эпикур через Дипилонские ворота и почётное кладбище Керамика вышел на Элевсинскую дорогу. Он шагал по обочине навстречу крестьянским повозкам, мимо распаханных полей и редких домиков.

Юноша старался думать о том, что ждало его в Академии, но мысли всё время возвращались к вчерашней встрече на Агоре. Он вспоминал беседу Диогена и Стратокла, антиподов, каждый из которых утверждал, что нашёл путь к счастью, живя согласно природе. Понять Стратокла, считавшего счастьем купание в роскоши, Эпикур мог, но счастье отказа от всех жизненных благ вызывало в нём смутное чувство протеста, хотя он и ощущал, что Диоген по-своему счастлив.

Перейдя по деревянному мосту через бежавший по каменистому ложу Кефис, Эпикур миновал прозрачную оливковую рощу и оказался перед Гермией — селением, примостившимся у подножия Эгалей. Здесь, левее дороги, стоял жертвенник Прометею, как понял Эпикур, тот самый, от которого в праздники начинается бег с факелами. Выше и в стороне на заросшей травой опушке поднималась стройная круглая башенка, облицованная черно-синим камнем, на фоне которого выделялись белые мраморные полуколонны. Это был построенный Хариклом памятник подруге Гарпала, о котором говорили на корабле. Эпикур подошёл и прочёл эпитафию:

Он поднялся выше, повернул по деревенской улочке налево, доверясь собственному чутью и описаниям Памфила. Действительно, вскоре впереди возникла крытая черепицей стена, и он остановился у двери в рамке из желтоватых известковых плит, над которыми темнела магическая надпись, поставленная Платоном: «Не геометр, да не войдёт».

Эпикур не имел особого пристрастия к геометрии и искусству счёта, которые платоники считали необходимыми для развития ума. Памфил обучил его началам математических наук, но было ещё неизвестно, признает ли Ксенократ его знания достаточными. Приготовив рекомендательное письмо Памфила, он постучал.

Перед Эпикуром открылся широкий двор, в середине которого стояло небольшое круглое святилище Муз, окружённое изящными статуями. От святилища лучами расходились выложенные камнем дорожки, другие кольцами охватывали храм. По краям двора виднелись какие-то постройки и навесы. Между дорожками в разных местах поднимались огромные платаны, в их ветках чернели птичьи гнёзда.

Около святилища на согретой солнцем площадке на складных табуретах сидели люди и слушали крупного полного старца, развалившегося в кресле. Судя по описаниям Памфила, это и был Ксенократ. Он что-то говорил, медленно и твёрдо, иногда заглядывая в свиток. Ученики делали заметки в табличках, все они были немолоды и серьёзны. Эпикур осторожно подошёл, его заметили, но никто не обратился к нему. Юноша увидел свободный табурет, сел позади других учеников и стал слушать Ксенократа.

Он сразу понял, что речь шла о диалоге «Тимей». Ксенократ рассказывал о поздних пифагорейцах: о Филолае из Кротона, Архите Тарентском и герое платоновского диалога, Темее из Локр, в основном об их взглядах на строение мира.

Сперва Ксенократ коснулся вопроса о форме Земли. Противопоставляя взгляды последователей Пифагора воззрениям философов милетской школы, он обосновал мнение о её шарообразности. То, что мир находится посередине между небом и Тартаром. У Гомера и Гесиода можно прочесть, что Тартар так же далёк от Земли, как небо, причём сброшенная с неба наковальня летела бы до Земли девять дней. Эти знания безусловно восходят к Орфею, которому путём откровения их дал Дионис. Но ни Ономакрит, ни Мусей, ни другие орфические поэты не говорили определённо о форме Земли, они учили только, что мир подобен яйцу. Только Пифагор познал, что Земля есть желток Мирового яйца и потому шарообразна. Потом Ксенократ перешёл к строению мира по Филолаю. Этот философ помещал в центре Космоса Гестию, Центральный огонь, Очаг Вселенной, вокруг которого кружатся Солнце, Луна, планеты, звёздная твердь и, кроме того, наша Земля вместе с невидимой для нас Антиземлёю, причём общее число небесных тел составляет священное число десять. Архит же считал, что Мировой огонь находится в центре Земли, и она вращается только вокруг своей оси. Но чтобы свет Гестии мог озарять небосвод и отражаться Солнцем, земной шар разделён по экватору на две половины — нашу Землю и Антиземлю, между которыми имеется просвет.

Тимей, воззрения которого Платон принял и развил, вообще отказался от идеи Центрального огня и существования Антиземли. Он учил, что в центре мира находится душа, а все его части, включая Землю, имеют сферическую форму, самую совершенную из существующих. Причём расстояния между вложенными друг в друга небесными сферами подчиняются определённому гармоническому ряду чисел.

Закончив введение, Ксенократ перешёл к тексту, читая выдержки из диалога:

— А как же всеобъемлющее небо? Было ли оно всегда, не имея начала своего возникновения, или же оно возникло, выйдя из некоего начала? Оно возникло: ведь оно зримо, осязаемо, телесно, а все вещи такого рода возникают и порождаются...

Рассмотрим же, по какой причине устроил возникновение и эту Вселенную тот, кто их устроил. Он был благ, а тот, кто благ, никогда ни в каком деле не испытывает зависти. Будучи ей чужд, он пожелал, чтобы всё было хорошо и чтобы ничто, по возможности, не было дурно...

Очертания же он сообщил Вселенной такие, какие были бы ей пристойны и ей сродны. В самом деле, живому существу, которое должно содержать в себе все живые существа, подобают такие очертания, которые содержат в себе все другие...

Весь этот замысел вечно сущего бога относительно бога, которому только предстояло быть, требовал, чтобы тело космоса было сотворено гладким, повсюду равномерным, одинаково распространённым во все стороны от центра. Так он создал небо, кругообразное и вращающееся одно-единственное...»

Когда Ксенократ прервался, один из слушателей, широкий и сутулый, поднялся и задал ему вопрос.

   — Если все вещи, — спросил он, — находятся в становлении и проходят путь от начала к концу, то как обстоит дело с Миром. Давно ли он возник? Был ли создан сразу совершенным и теперь стареет, или Драматург дал только толчок к его саморазвитию? И будут ли другие миры после гибели нашего?

   — Интересные вопросы, — кивнул Ксенократ. — Но, боюсь, на них нет и никогда не будет ответа. Давно ли? В идеальном мире вечно сущего нет времени, там всё покоится и пребывает. Время родилось при возникновении и, вероятно, не раз меняло свой бег. И наш мир — живое божество — стар ли он или молод? Всё это, я думаю, тайна, которая, может быть не без умысла, скрыта от нас. Но для праведной жизни не обязательно знать всего. Целью должно быть стремление к истине, и чем усердней человек, тем ближе он к ней подойдёт, но высшая истина навек останется непостижимой...

Неожиданно из святилища донёсся знакомый Эпикуру голос флейты, поддержанный звоном колокольцев. Несомненно, там внутри находились знаменитые часы Платона, которые скопировал Памфил. От звука будильника двор Академии показался Эпикуру родным.

Ксенократ объявил о перерыве. Ученики поднялись со своих мест, Эпикур подошёл к главе Академии, поздоровался и протянул письмо. Ксенократ, не меняя позы, пробежал его, потом поднял глаза и принялся рассматривать Эпикура. Он спросил о Памфиле и жизни на Самосе, поинтересовался возрастом юноши, посетовал на его молодость.

   — Философией всерьёз можно заниматься начиная лет с тридцати, — сказал он, нахмурясь, — но в память о нашей с Памфилом дружбе я тебе помогу. Тем более что он пишет о тебе лестные вещи. Вы что, действительно изучили главные сочинения Платона?

   — Да, — кивнул Эпикур. — Мы разобрали «Государство», «Тимея», «Апологию Сократа», «Федона», «Пир» и «Протагора».

Ксенократ задал несколько вопросов. Память, как всегда, не подвела Эпикура, он ответил длинными цитатами из платоновских диалогов. Лицо Ксенократа подобрело. Он попросил доказать теорему, и Эпикур снова ответил удачно. Теперь Ксенократ улыбался:

   — Не решил бы задачу, я отослал бы тебя, сказав, что в философии тебе не за что ухватиться. Но, я вижу, Памфил не зря тебя расхваливает. Только что правильно ли ты сделал, что пришёл ко мне? Ведь мы не учим ни истории, ни законам, ни риторике. Сюда приходят образованные люди, желающие узнать истину о душе, красоте и благе. Мы учим рассуждать и видеть скрытое. Боюсь, ты искал не этого.

   — Нет, Ксенократ, именно этого, — ответил Эпикур. — Без риторики я обойдусь, историю изучу сам. Но меня одолевают вопросы, которые я не могу решить.

   — Понимаю, — Ксенократ кивнул, и его седая борода легла на грудь в складки коричневого плаща. — Тебя, как и многих молодых, волнует выбор пути, поиски цели и смысла жизни.

Ксенократ поднялся, взял Эпикура под руку и повёл его куда-то в конец двора.

   — Поговорим по дороге, — сказал он. — Так вот, в чём я вижу цель и смысл жизни. В достижении совершенства. Взгляни на мир, и тебе откроется его уродство. Ты увидишь безобразные нагромождения камней, заросших терновником, наводящих страх скорпионов и летучих мышей. Ты нигде не найдёшь полной красоты. Даже в самых красивых людях можно усмотреть изъяны и непропорциональность частей, нарушающих гармонию тела. То же мы видим в нравственности и политике...

Ксенократ подвёл Эпикура к небольшому строению, возле которого под навесом стояли два обеденных ложа.

   — Так, Полемон ещё не пришёл, — отметил он, — что ж, сделаем круг. Скажи, ты помнишь образ пещеры из седьмой книги «Государства»?..

Ксенократ неспешно повёл Эпикура по крайней кольцевой дорожке. Не переставая рассуждать, он зорко осматривался, и его взгляды, а может быть, и одно появление, оказывали магическое действие на всё вокруг — прилежнее начинал работать слуга, подметавший дорожку, ниже склонялись над папирусами сидевшие под навесом переписчики, замолкали не в меру развеселившиеся ученики, которые усаживались за длинный обеденный стол.

   — Так вот, — продолжал философ, — большинство людей — узники пещеры и даже не подозревают о существовании прекрасного мира идеальных сущностей. Стремящийся к идеалу, совершенствует себя, раскрывает способности души, вводит её в царство постижения идеала. Она становится неподвластной страстям, разрывает оковы тела и, освобождённая, становится причастной божеству. Это и есть высшее счастье. Но для его достижения нужно научиться сократическому способу рассуждений, умению в частном различать общее, в несовершенном — идеальное. Тебе повезло, что сейчас мы занимаемся гармонией космоса. Это хорошее начало...

Они обошли двор и опять оказались у обеденных лож. Теперь на одном из них возлежал худощавый рослый мужчина с ироничным лицом. Очевидно, это и был Полемон, ученик Ксенократа, один из столпов Академии. Ксенократ остановился.

   — Сегодня поешь с переписчиками, — сказал он Эпикуру. — Не бойся, это не рабы, а наёмные мастера. А потом я тобой займусь.

Эпикур пошёл к переписчикам, которые расположились за столом, уже очищенном от папирусов, и ждали обеда. Их было пятеро. Немолодые, степенные, они держались с достоинством и, узнав, что Эпикур пришёл учиться, сразу потеряли к нему интерес. Обед подали скромный, без мясных блюд. За столом говорили о семейных делах, росте цен и, конечно, о Гарпале.

   — Зря мы послушались Демосфена, — рассуждал один из писцов. — Чем дольше будем ждать, тем глубже увязнем. Сперва царь заставит нас признать себя богом, потом впустить изгнанников, а на закуску объявит одного из них сатрапом Аттики и введёт македонский гарнизон...

Застольному оратору возражали. Эпикур не особенно прислушивался к беседе. Он размышлял о словах Ксенократа.

Занятия кончились не поздно, и Эпикур решил поискать Софана. Где-то около Итонийских ворот должен был жить его дед, и Софан, уезжая, сказал, что поселится там. Эпикур долго ходил по переулкам, спрашивал встречных, заходил в лавки, стучался в двери множества домов, но никто не знал о Софане, сыне Мирона. Наконец в храме Асклепия ему повезло, старик ходил туда лечиться, и жрец знал, где он живёт.

Старый Софан ютился в лачуге, пристроенной к стене большого дома. Её единственная комната была и жильём и мастерской. За грубым столом, заваленным мотками проволоки и инструментами, работали двое. Эпикур узнал в лице одного из них, высохшего старичка со впалыми щеками, черты Софана, второй, с типично фракийской внешностью, был, вероятно, раб. Едва Эпикур вошёл, старик вскочил, взял с полки какую-то плоскую коробку и поднёс юноше:

   — Сам Посейдон привёл тебя ко мне! — воскликнул он. — Теперь тебя ждёт удача. Если рыба видит изделия Филона, она бросается прочь от отвращения. А на мой крючок плывёт и глотает его с наслаждением самая крупная, самая вкусная, самая редкая рыба, и учти — даже без наживки! — Старик щепотью захватил из коробки несколько сцепившихся рыболовных крючков, покачал перед носом Эпикура и уронил обратно. — Притом дёшево — обол штука, а на драхму я дам семь или даже восемь!

Эпикур поблагодарил старика и объяснил цель своего прихода. Тот разочарованно покачал головой, поставил коробку на стол и сказал, что действительно в позапрошлом году к нему заявился самосский родственник и прожил несколько дней, но потом нашёл другое пристанище и с тех пор не появлялся. И это со стороны молодого человека очень похвально, потому что Филон устроил мастерскую на пятнадцать рабов, завалил рынок своими негодными крючками по две штуки за обол и совершенно его разорил...

   — А ты кем приходишься Софану? — вдруг спросил он.

   — Мы дружили на Самосе. Я тоже оттуда.

   — И ты его близкий знакомый?

   — Да, — согласился Эпикур.

   — Тогда вот что. Софан взял у меня драхму в долг и не отдал, наверно, некогда было. Заплати его долг, а у него возьмёшь, когда встретишь.

Увидев, что Эпикур полез за пазуху, чтобы достать кошелёк, старик просиял:

   — Да, да, он обязательно тебе вернёт! Значит, драхму и четыре обола.

Эпикур высыпал монеты на ладонь, хозяин и раб горящими глазами следили за его движениями.

   — И ещё, если можно, драхму взаймы! — взмолился Софан-старший.

Эпикур отдал ему всё, что было, — четыре с половиной драхмы.

Старик чуть не плакал от радости.

   — Нет, — твердил он, — судьба не забывает дошедших до крайности! Я всегда говорил, нельзя отчаиваться, и тогда в последнюю минуту боги вспомнят о тебе, и войдёт их посланник, приносящий счастье!

Смущённый Эпикур распрощался со стариком и вышел. Он предвидел недовольство Миса по поводу непредвиденной траты, но в конце концов для старого Софана эти деньги значили намного больше, чем для посетителя Академии и его слуги.