Тот раз стал последним, когда Сталин побывал в моем городе. Когда-то именно тут он встретил свою вторую жену, и, между прочим, здесь до сих пор открыта мемориальная квартира, где можно глянуть на кровать, в которой юный грузин провел с избранницей первую брачную ночь. Но за пару лет до убийства Кирова жена покончила с собой, и Сталин навсегда разлюбил город на Неве.

Утром 2 декабря на перрон Московского вокзала десантировалось чуть ли не все Политбюро большевистского ЦК: толпа сосредоточенных мужчин в полувоенных френчах. Встречал руководство потный и трясущийся Филипп Медведь. Руки ему никто не пожал. Москвичи расселись по бронированным авто и двинули в Смольный.

Непосредственным руководителем следствия был назначен Яков Агранов. Интересно, что именно он за полтора десятилетия до этого подвел под расстрел Николая Гумилева. Да и теперь следствие длилось совсем недолго. Всего через три недели после убийства в Смольном состоялся суд, на котором миру были продемонстрированы четырнадцать членов «контрреволюционной зиновьевской банды», погубившей Мироныча. Помимо самого Леонида Николаева, в банду, как выяснилось, входили Мильда Драуле, ее сестра и муж сестры. Спустя всего сорок минут после суда все они были расстреляны.

А дальше все шло по нарастающей. Уже через два месяца после убийства Кирова появилось постановление о высылке из города всех до единого дворян, бывших офицеров и недовысланных попов. Приблизительно десять – двенадцать тысяч человек получили так называемый «минус»: запрет проживать ближе, чем на сто километров к столицам. Прежде в Петербурге оставались десятки тысяч немцев, финнов, поляков, и даже большая колония китайцев. За следующие несколько лет все они либо сменили фамилии и превратились в русских, либо переместились на Колыму. До начала репрессий в городе вполне открыто жили бывшие представители духовенства, царских армейских чинов и гостинодворских купцов. Этим тоже пришлось либо порвать с родными и ударным трудом доказать преданность новой власти, либо отбыть в лагеря. К 1940-м бывший Петербург окончательно стал советским Ленинградом.

К началу войны вопрос с наиболее неблагонадежными элементами был в общих чертах решен. А летом 1941-го власть постаралась решить его совсем уж окончательно. Все, насчет кого имелись хоть малейшие подозрения, были арестованы. Например, через месяц после начала войны посадили Даниила Хармса. Вроде как за то, что сказал кому-то, будто с приходом немцев город сразу сдастся.

Даниила привезли в Большой дом и обыскали. В карманах у него нашлось Евангелие 1912 года издания, лупа в оправе, старые результаты медицинских анализов, женская серебряная брошка, несколько колец, четыре иконы, портсигар, рюмка, три стопки, переписанное от руки стихотворение и еще двадцать четыре странных предмета. Той же ночью писателя пробовали допрашивать, однако единственное, чего добились следователи, это длинного рассказа на тему, что люди, оказывается, носят головные уборы, чтобы скрывать мысли, а кто вышел на улицу без кепки, у того и мысли все «голые».

Врач, проводивший медицинское освидетельствование, не сомневался: типичная шизофрения. В результате отправили Хармса не в камеру, а в больницу при изоляторе «Кресты» на правом берегу Невы. Оттуда через полгода после ареста жене писателя и сообщили, что он мертв. То ли погиб от голода в самые тяжкие зимние месяцы. То ли был расстрелян чекистами, которые опасались, что город все-таки падет.

Когда жена узнала о его гибели, то последний раз сходила в квартиру на улице Маяковского, чтобы забрать его личные вещи. Их оказалось немного: стол, металлическая миска, три курительные трубки и чемодан рукописей. Иным имуществом за тридцать шесть лет жизни обзавестись Даниил Хармс так и не сумел.