Когда работа была закончена, бонито выглядел почти как живой. Три плавника выдавались в стороны – такое их положение не позволит рыбе вращаться и опрокидываться. Хвост послужит рулем при движении; зашитая пасть не возмутит воду и не наделает пузырьков. Лишь стальной тросик между сомкнутых губ да предательское остриё у хвоста выдавали, что это наживка. С помощью специальной муфты старый рыбак прикрепил тросик к стальному поводку на конце лески и забросил эту новую наживку в океан. Раза два бонито подпрыгнул на волнах, и свинцовая сигара утащила его вниз, в последний путь по океанским глубинам. Старик вытравил леску на целых двести футов, оставив бонито далеко позади других приманок, а затем застопорил катушку и вернулся в капитанское кресло. Между тем вода вокруг них сменила цвет с серо-голубого на яркий сине-зелёный.

Десять минут спустя у Хиггинса вновь клюнуло – на этот раз, на блесну. Ему пришлось тащить и выбирать леску добрых десять минут – тот, кто сидел на крючке, отчаянно боролся за свою свободу. Все были уверены, судя по весу и силе, что им попался приличных размеров тунец, но, когда добычу втащили на борт, это оказалась плоская узкая рыба в ярд длиной, с золотистой полосой на спинке и плавниках.

– Дорада, – сказал Килиан, – отличная работа, эти ребята всегда сражаются, как черти. И на вкус они превосходны. Попросим повара в "Сан-Жеране" приготовить её на ужин.

Хиггинс весь взмок, но был счастлив.

– Мне казалось, я целый грузовик тяну, – прохрипел он.

Юнга поправил наживку и забросил её обратно в воду.

Волнение теперь усилилось. Мергатройд держался за опору деревянного навеса, устроенного в передней части палубы для лучшего обзора. Большие волны перекатывались и раскачивали "Аван" гораздо сильнее, чем раньше. Со всех сторон вставали стены воды, чьи сияющие на солнце крутые бока скрывали ужасную силу. На целые мили вокруг виднелись пенные гребни и далеко на западе, у самого горизонта, размытые очертания острова Маврикий.

Волны накатывались с востока, одна за одной, словно плотные ряды солдат в зелёных мундирах, идущих в атаку на остров и раз за разом гибнущих под стенами рифа. Мергатройд поразился, что он не чувствует ни малейшей дурноты, хотя однажды его укачало на пароме из Дувра в Булонь. Но тот паром был большим судном, идущим через волны напролом; его пассажирам приходилось дышать машинным маслом, горелым жиром, фаст-фудом, перегаром из бара и тому подобными запахами. Маленький "Аван" не бросал вызов морю, он приноравливался к нему и тем побеждал.

Мергатройд смотрел на волны и чувствовал тот страх и трепет, что нередко охватывает людей на маленьких судёнышках. Судно может казаться гордым, величественным, шикарным, прочным, пока оно, предмет гордости своего богатого владельца, стоит в спокойных водах роскошной гавани в виду восхищённой толпы зевак. Но океан уравнивает его с каким-нибудь вонючим траулером, с любой ржавой посудиной – все они лишь груда железа и болтов, утлые скорлупки, пытающиеся противопоставить свои жалкие силёнки его невообразимой мощи, хрупкие игрушки на ладони великана. Даже в компании четверых мужчин Мергатройд остро чувствовал собственную незначительность, вызывающе малые размеры их посудины и одиночество, внушённое мощью океана. Лишь тем знакомо это чувство, кто путешествовал по морю, по небу, по великим снегам или великим пустыням. Все они огромны и безжалостны, но море ужасней всех, потому что оно живое.

Едва минуло девять, месье Пасьен пробормотал что-то, ни к кому не обращаясь:

– Ya quelque chose, – сказал он, – Nous suit[4].

– Что он сказал? – спросил Хиггинс.

– Он сказал, что там внизу что-то есть, – ответил Килиан, – кто-то нас преследует.

Хиггинс посмотрел на бурные волны вокруг. Не было видно ничего, кроме воды. Он спросил:

– Как, чёрт возьми, можно знать это?

Килиан пожал плечами:

– А как вы с одного взгляда на столбик цифр замечаете, что в нем что-то не так? Интуиция.

Старик убавил обороты двигателя, и "Аван" замедлил ход почти до полной остановки. Теперь они едва двигались, отчего болтанка, казалось, ещё усилилась. Рот Хиггинса наполнился слюной, и он несколько раз сглотнул. Было четверть десятого, когда одно из удилищ резко изогнулось и леска начала стравливаться не просто быстро – стремительно. Катушка взвыла, как футбольный свисток.

– Ваша очередь, – сказал Килиан Мергатройду и извлёк удилище из гнезда на борту, чтобы передать его на кресло. Мергатройд вышел из тени и занял свое место. Он защёлкнул зажим и твёрдо сжал левой рукой рукоять удилища. Катушка, здоровенное изделие фирмы "Пенн Сенатор" размером с пивной бочонок, продолжала стремительно раскручиваться. Он начал поворачивать регулятор фрикциона.

Нагрузка на руки возросла, удилище изогнулось, но леска продолжала стравливаться.

– Затягивайте сильнее, – сказал Килиан, – не то он всю катушку размотает.

Банковский служащий напряг бицепсы и ещё подтянул регулятор. Конец удилища изгибался всё дальше вниз, пока не оказался на уровне его глаз. Бег лески замедлился было, но тут же возобновился, как ни в чем не бывало. Килиан наклонился и посмотрел на регулятор. Отметки на дисках стояли почти напротив.

– Этот разбойник выдает восемьдесят фунтов, – сказал он, – придётся затянуть ещё.

У Мергатройда начала болеть рука, пальцы на рукояти одеревенели. Он довернул регулятор, и отметки оказались точно одна напротив другой.

– Всё, хватит, – сказал Килиан, – это значит – сто фунтов, предел. Возьмите удилище обеими руками и… держите.

Мергатройд с облегчением взялся за рукоять второй рукой, ухватился покрепче, упёр подошвы своих туфель в подставку, сдвинул ноги и откинулся назад. Ничего не изменилось. Рукоять удилища стояла вертикально, а кончик по-прежнему смотрел в море на уровне его глаз. И леска продолжала стравливаться – медленно, но верно. Остаток на катушке таял на глазах.

– О, господи! – сказал Килиан, – Ну и здоровяк. Он тянет сто фунтов, как салфетки из коробки. Держись, мужик!

От волнения его южноафриканский акцент усилился. Мергатройд плотнее сдвинул ноги, сжал пальцы, напряг кисти, предплечья и бицепсы, согнул спину, склонил голову и держался что было сил. Никогда раньше ему не приходилось противостоять усилию в сто фунтов. Наконец, три минуты спустя, катушка перестала вращаться. Кто бы ни был там, внизу, он только что стравил шестьсот ярдов лески.

– Вам лучше пристегнуться, – сказал Килиан. Он перекинул ремни сначала через одну руку Мергатройда, затем через вторую. Ещё два ремня он обернул вокруг груди и один, широкий, пропустил между бёдер. Все пять ремней он защёлкнул в центральный замок на уровне живота и туго затянул. Бёдрам стало полегче, но зато ремни сразу стали натирать плечи через хлопчатобумажную ткань тенниски. Тут Мергатройд впервые заметил, насколько усилился солнечный жар. Ничем не прикрытую кожу бёдер начало покалывать.

Старик Пасьен повернулся к ним, продолжая рулить одной рукой. Он с первого момента наблюдал за тем, как стравливалась леска. Внезапно он произнёс:

– Marlin.

– Вам повезло, – пояснил Килиан, – кажется, вы подцепили марлина.

– А это хорошо? – спросил побледневший Хиггинс.

– Это самый желанный приз для рыболова-спортсмена, – сказал Килиан. – Есть богачи, которые приезжают сюда год за годом, тратят кучу денег и не могут поймать марлина. Но он задаст вам жару – как никто за всю вашу жизнь.

Хотя леску больше не травило и рыба шла теперь за катером, сопротивление не ослабевало. Конец удилища по-прежнему указывал вертикально вниз. Рыба тянула с усилием от семидесяти до девяноста фунтов.

В полном молчании четыре пары глаз следили за Мергатройдом. Пять минут подряд он изо всех сил стискивал удилище, так что пот выступил на щеках и на лбу и стекал каплями на подбородок. Конец удилища начал медленно подниматься: рыба поплыла быстрее, чтобы уменьшить силу, разрывающую ей пасть. Килиан склонился к Мергатройду и принялся выдавать ему наставления, как инструктор пилоту-новичку перед первым полётом.

– Теперь выбирайте, – говорил он, – медленно и равномерно. Ослабьте фрикцион до восьмидесяти фунтов, чтобы было легче – вам легче, не ему! Когда он рванётся – а он рванётся – затяните обратно до ста. Не пытайтесь выбирать леску, пока он тянет – сломает удилище, как соломинку. Если он поплывёт к катеру, выбирайте, как будто за вами черти гонятся, не давайте ему ослабить леску, иначе он сорвётся.

Мергатройд делал всё, как ему говорили. Ему удалось выбрать пятьдесят ярдов, прежде чем рыба сделала рывок. Когда это случилось, удилище чуть не вылетело у него из рук. Мергатройд еле успел схватиться за рукоять второй рукой. Рыба утащила целых сто ярдов лески, прежде чем остановилась и вновь последовала за катером.

– Он уже размотал шестьсот пятьдесят ярдов, – сказал Килиан, – а у нас всего восемьсот.

– Так что же мне делать? – спросил Мергатройд сквозь зубы. Удилище ослабло, и он снова принялся выбирать леску.

– Молиться, – сказал Килиан. – Вы не сможете выбирать с нагрузкой больше ста фунтов. Так что если он размотает леску до конца, он оборвёт её, вот и всё.

– Становится жарко, – сказал Мергатройд.

Килиан бросил взгляд на его шорты и рубашку:

– Вы сейчас изжаритесь. Погодите минутку.

Он снял с себя брюки и одну за другой всунул ноги Мергатройда в штанины, а затем подтянул кверху, насколько смог. Хотя из-за узкого пояса до талии они не достали, икры и бёдра теперь были прикрыты. Мергатройду сразу полегчало. Из каюты Килиан принес запасной свитер с длинными рукавами, пропахший потом и рыбой.

– Я натяну его вам через голову, – сказал он Мергатройду, – но, чтобы надеть полностью, придётся отстегнуть ремни на несколько секунд. Молитесь, чтобы за эти секунды марлин не сделал рывок.

Им повезло. Килиан отстегнул оба плечевых ремня и натянул свитер Мергатройду на грудь, затем снова застегнул плечевые ремни. Рыба шла за катером; удилище было напряжено, но усилие оставалось небольшим. Когда свитер был надет, руки Мергатройда перестали болеть так сильно. Килиан повернулся – со своего кресла старик Пасьен протягивал ему свою широкополую соломенную шляпу. Килиан водрузил её Мергатройду на голову. Тень принесла облегчение глазам, но кожа лица уже сгорела и покраснела. Отражённые от воды лучи солнца жгутся сильнее прямых, и шляпа от них не защита.

Мергатройд использовал передышку, которую дал ему марлин, чтобы выбрать леску. Ему удалось отыграть сто ярдов, и каждый ярд отзывался болью в пальцах, сжимавших рукоятку катушки; на фрикционе оставалась нагрузка в сорок фунтов. Затем рыба опять сделала рывок. За тридцать секунд она стравила обратно все сто ярдов, несмотря на сопротивление в сто фунтов. Мергатройд скорчился в своём кресле и держался изо всех сил. Ремни натерли ему везде, где можно. Было десять часов.

В следующий час он начал понимать, что такое боль. Пальцы его одеревенели и горели огнём. Руки сводило от запястий до плеч. Бицепсы окаменели, плечи непрерывно ныли. Безжалостное солнце снова принялось жечь кожу, несмотря на брюки и свитер. За этот час ему три раза удавалось выиграть у рыбы по сто ярдов лески, и каждый раз рыба снова делала рывок и отматывала её обратно.

– Не думаю, что долго продержусь, – сказал он сквозь зубы.

Килиан стоял рядом с ним с открытой банкой холодного пива в руке. Его ноги были ничем не прикрыты, но кожа была тёмной от многолетнего пребывания на солнце и не сгорала.

– Держись, мужик. Это и есть настоящая борьба. У него сила, а у тебя – снасти и мозги. Битва на износ – кто кого.

Сразу после одиннадцати марлин в первый раз "встал на хвост". Мергатройд подтащил его на пятьсот ярдов. Катер на мгновение взлетел на гребень волны, и тут из стены зелёной воды за кормой появилась рыба. Мергатройд разинул рот от изумления. Длинное острое “копьё”, которым оканчвалась верхняя челюсть рыбы, смотрело в небо; короткая нижняя челюсть отвисла – пасть была широко распахнута. Спинной плавник, начинавшийся сразу позади глаз, был расправлен и стоял торчком, как петушиный гребень. Затем появилось блестящее массивное тело и, когда опала волна, из которой он выпрыгнул, марлин как бы застыл, стоя на своем похожем на полумесяц хвосте. Это длилось секунду, он смотрел на них поверх клочьев пены, а потом обрушился в набежавшую водяную стену и исчез, вернулся в своё холодное тёмное царство.

Старик Пасьен первым нарушил молчание:

– C’est l’Empereur[5], – сказал он. Килиан резко повернулся к нему:

– Vous êtes sûr[6]?

Старик лишь кивнул в ответ.

– Что он сказал? – спросил Хиггинс.

Взгляд Мергатройда был прикован к тому месту на поверхности океана, где исчезла рыба. Медленно, но верно он выбирал леску.

– Эта рыба – местная знаменитость, – сказал Килиан. – Если только это он – а на моей памяти старик ещё ни разу не ошибся – то это голубой марлин, по прикидкам, крупнее нынешнего мирового рекорда в тысячу сто фунтов, а это значит, что он стар и хитёр. Его называют Император, и среди рыбаков он – легенда.

– Но как можно отличить одну рыбу от другой? – спросил Хиггинс. – Они же все одинаковые.

– Этот попадался дважды, – сказал Килиан, – и дважды обрывал леску и уходил. Но во второй раз, у Ривьер-Нуар, он был уже совсем близко к лодке. Они видели первый крюк, торчащий у него из пасти. А в последнюю минуту он оборвал леску и утащил с собой и второй крюк. Оба раза, пока его вываживали, он по нескольку раз вставал на хвост, и его как следует рассмотрели. Кому-то даже удалось сделать его фото в воздухе, так что он всем хорошо известен. В пятистах ярдах я бы его не узнал, но у старика Пасьена глаз-алмаз.

К полудню Мергатройд выглядел старым и больным. Скорчившись в кресле, он замкнулся в собственном мире, полном боли и какой-то внутренней решимости, подобных которым он ещё не испытывал. Его ладони были мокры от сукровицы, сочившейся из стёртых волдырей, насквозь пропотевшие ремни врезались в сгоревшие на солнце плечи. Низко склонив голову, он выбирал леску.