Прошло две недели. Дальше я выдержать не мог. Я позвонил Вийяру, чтобы узнать, справляется ли Антуан Моруччи со своей работой.

— Вроде бы все в порядке, — ответил он. — Единственно, в чем можно его упрекнуть, — это частые отлучки. Как только у него выпадает свободная минута, он выходит через заднюю дверь и бежит в соседнее кафе… Мы делаем вид, что не замечаем. Но не следует злоупотреблять этим!

Я не хотел звонить Плео, потому что телефон находился в маленькой комнатушке на первом этаже, так что привратница могла слышать наш разговор. Писать ему я тоже не мог — еще, чего доброго, бросит мое письмо где-нибудь на виду! А уходить тайком мне было довольно трудно, так как у меня вошло в привычку записывать все предстоящие встречи в блокнот, чтобы мой секретарь или Арманда в любой момент могли связаться со мной. К счастью, наступило время отпусков, и Париж опустел, поэтому время мое было теперь не так ограничено. При первой же возможности я сбежал. Арманда снова уехала в Клермон-Ферран наблюдать за ремонтом, Я взял такси и вышел на углу улицы Лафайета. Было уже поздно. Являться к Плео в десять часов вечера не слишком деликатно. Мне не хотелось, чтобы он думал, будто я слежу за ним. К тому же я вовсе не собирался упрекать его в чем-либо. Просто я испытывал необходимость в постоянном контакте с ним и намеревался доказать свое дружеское участие, чтобы хоть как-то поддержать его. Но Плео не оказалось дома. Привратница дышала на улице свежим воздухом, и я спросил ее, скоро ли вернется мсье Моруччи.

— Не думаю, — сказала она в ответ. — В последнее время он приходит не раньше двух часов ночи. Чем он занимается, не мое дело. Но все мы были бы ему очень признательны, если бы он не так громко шумел.

Я ушел. Представь себе мое беспокойство. Куда он мог запропаститься и где проводит свои вечера? Какая-нибудь девица? Или же… ведь он говорил мне что-то о покере? Может, он пристрастился к картам? Но на какие деньги он играл? Как расспросить его об этом, не проявляя нескромности, ибо имел же он право на личную жизнь и вовсе не обязан был поверять мне свои секреты.

В ту ночь я почти не спал. Я все более отчетливо понимал, что Плео в конце концов полностью ускользнет от меня. Он был не из тех людей, кто позволяет опекать себя, впрочем, в последний раз он яснее ясного дал мне это понять. Разумеется, он обещал молчать, но можно ли ему верить? Самое разумное — принять неизбежное: в один прекрасный день истина все равно откроется. Также уже теперь следовало заранее смириться, отказавшись от всякого политического продвижения. Разве Плео не говорил, что у меня «на лице написаны все признаки острой депрессии»? Вот вам и решение, во всяком случае, наилучшее решение в данный момент. Я пойду на консультацию к профессору Марти. И сразу же поползут слухи, что состояние здоровья не позволяет мне занять новый высокий пост. Но как быть с Армандой? Она-то ни за что не смирится! Я уже представлял себе, как она начнет таскать меня по невропатологам. Будет пичкать всевозможными лекарствами — то одуряющими, то стимулирующими, подталкивая меня всеми средствами к министерскому креслу, которого так давно домогалась! А что произойдет, если Плео узнает о том, что Арманда — моя жена? Я почувствовал, как от страха у меня засосало под ложечкой.

На другой день тревога моя несколько улеглась — так уходит с отливом вода, оставляя за собой зыбучий песок, а мне остались неясные опасения. Я не хотел больше думать о Плео и с яростью набросился на работу. Мне предстояло закончить доклад относительно предполагаемого бюджета министерства национального просвещения. Я забыл Плео. Но, увы, вскоре мне позвонил Вийяр.

— Я в большом затруднении. Ваш подопечный Антуан Моруччи, случайно, не болен?

— Не знаю.

— Вот уже три дня он не выходит на работу. Мог бы написать, извиниться. Но от него ни слова. Как мне быть? Дать ему отпуск — это нелегко, ведь он работает у нас совсем недавно, что скажут другие?

— Я попробую связаться с ним и сразу же сообщу вам. Спасибо.

Я описываю все так подробно, рискуя утомить тебя, с единственной целью: чтобы ты понял, почему я решил покончить с Плео. Плео давил на меня, как давит море на береговую плотину. Угрызения совести, положение, которое я занимал, мои моральные устои — все это, если хочешь, служило своего рода преградой. Но преграда эта начинала постепенно сдавать, и, если ее сметет, ничто уже не в силах будет помешать мне прибегнуть к крайним мерам. Тем более что, как ты помнишь, тринадцать лет назад я уже наполовину склонился к такому решению. В каком-то смысле я уже убил Плео.

Гнев, охвативший меня после телефонного звонка Вийяра, воскресил былые обиды. Мне хотелось как можно скорее встретиться с ним и высказать все, что я по этому поводу думаю. Но пришлось ждать еще два дня и отменить званый обед, чтобы в семь часов застать его дома. Встреча была короткой, но бурной. Сначала Плео отказался дать какие-либо объяснения. Но потом вынужден был признаться:

— Я не могу больше выносить кладовщика. Он с таким видом дает мне указания!.. Если я, например, не хочу вступать в профсоюз, имею я на это право или нет? Он следит за каждым моим шагом и наставляет, наставляет. Нечего меня поучать, я уже вышел из этого возраста.

— Послушайте, Плео, везде, на всякой работе есть свои неудобства.

— Я слышать больше не хочу о политике. Вы же видите, до чего она меня довела!

— Вы не хотите. Это слово не сходит у вас с языка. Вы не хотите получать указания. Не хотите того, не хотите этого. Позвольте вас спросить, чего вы в таком случае хотите?

— Хочу, чтобы мне вернули мое имя и дали право работать по специальности.

Опять все сначала. Я всерьез стал беспокоиться, а не тронулся ли он в уме? Он усадил меня в расшатанное кресло, сам сел напротив, на кровать, и положил руки мне на колени.

— Нельзя ли все-таки попробовать?.. Можно сочинить какую-нибудь историю, чтобы вас это никак не коснулось. Если бы вы знали!.. Я только об этом и думаю. В чем меня могут обвинить, если я поручу адвокату открыть дело? Разве привлекали к ответственности моих коллег, признававших годными для отправки на принудительные работы молодых людей, которые к тому же имели полную возможность скрыться?.. А что мне могут поставить в вину, кроме этого? Разве инакомыслие — это правонарушение?

С какой неотступной надеждой ловил он на моем лице хоть малейший признак колебаний, который повлек бы за собой полнейшую мою капитуляцию.

— Вы можете возразить мне, — продолжал он, — что если я объявлюсь, то тем самым погублю вас. Но разве это и в самом деле так? Я в этом далеко не уверен. В конце концов, я полагаюсь на ваши слова. А если вы ошибаетесь?

Я резко и грубо оборвал его:

— Нечего толочь воду в ступе. Если вас не пугает скандал, поступайте, как знаете! Но поверьте мне, потом вы горько пожалеете об этом.

Встав с кресла, я направился к двери.

— Не сердитесь на меня! — воскликнул он.

— Когда-то вы дали мне слово, что никогда не вернетесь. У вас нет чести, Плео.

Да, я бросил ему этот нелепый упрек, потому что утратил всякое чувство меры. Однако мои слова задели его за живое.

— Честь, — молвил он с видом оскорбленного достоинства, поколебавшим меня, — это роскошь, которую не всякий может себе позволить, в особенности если у человека не осталось ничего, как, например, у меня. Но я прошу прощения, мсье Прадье. Завтра я вернусь в гараж.

— И речи быть не может. Я найду для вас что-нибудь другое.

Так мы наперебой старались доказать друг другу свою добрую волю, взаимное понимание. Он стремился продемонстрировать свою покорность, а я хотел убедить его в том, что прекрасно понимаю его трудности. И оба мы сознавали, что после краткой передышки неизбежно возникнут новые разногласия.

Казалось, он уступил.

— Спасибо, — говорил он. — Не обижайтесь. У меня скверный характер. Мне нужно такое занятие, чтобы за мной никто не следил, чтобы я был один. Только вот какое — понятия не имею.

Я тоже не имел понятия. Позвонив Вийяру, я сообщил, что мсье Антуан Моруччи заболел и не сможет вернуться к нему, а сам тут же без промедления принялся за работу, если можно назвать «работой» брожение ума, пытающегося отыскать возможный выход. Как быть с Плео? Подобно плохому поэту, который ищет ускользающую рифму, я безуспешно листал справочник профессий. Но сколько я ни старался, мне ничего не удавалось найти. Вдохновение не приходило. Я записался на прием к профессору Марти. Он долго обследовал меня, но ничего серьезного не нашел.

— Вы несколько переутомлены, но если я порекомендую вам отдых, вы же первый станете смеяться, а? К тому же люди вашего склада нуждаются в напряженной деятельности.

— Недавно мне сказали, что у меня все признаки острой депрессии.

— Очень верно подмечено. Но такое суждение чересчур поверхностно. В данный момент никаких поводов для беспокойства нет. Я пропишу вам кое-что для вашего… Ну, скажем, для восстановления вашего равновесия. Следите за сном. Советую также легкую гимнастику по утрам… небольшие прогулки. Но главное — постарайтесь отвлечься от своих забот. Признайтесь, вы ведь из тех, кто бесконечно терзается одним и тем же. А этого следует избегать любой ценой. Нечего мудрствовать впустую. Надо соблюдать умственную гигиену.

Я чуть было не пожал плечами. Кто может вылечить меня от Плео? Кто избавит меня от него? И как мне не перемалывать одну и ту же мысль — она безумна, ну и что? Ибо в моем-то положении, при всей той ответственности, которая лежала на мне, было просто немыслимо, чтобы… Но в то же время я не мог представить себя в роли убийцы Плео. Как же мне было не думать о нем? Я пытался найти для него приемлемое занятие, а это вызывало у меня умственный зуд, своего рода антонов огонь, не дававший мне ни минуты покоя. Иногда я пытался урезонить себя: «Это твое наказание. Ты солгал, а теперь расплачиваешься. И это только начало, потому что Плео, доведенный до крайности, может пойти против тебя, если ты не сумеешь опередить его!»

Арманда, обладавшая поразительным чутьем, не могла не догадываться, что у меня неприятности. Но она по опыту знала, что когда мне станет невмоготу одному нести их бремя, я все равно доверюсь ей. А пока она ограничивалась тем, что смотрела на меня по-особому: с беспокойством и в то же время подозрительно, лишь умножая этим мои страдания. В ее присутствии я становился похож на мальчишку, которому требуется подпись в дневнике с плохими отметками. Это было невыносимо, и я в конце концов не выдержал. С фальшиво отрешенным видом, выдававшим меня с головой, я попробовал подойти к больному вопросу окольным, но дерзким путем.

— Меня кое-что беспокоит.

— Это заметно.

— О, не думай, ничего серьезного. Пожалуй, это неприятно, только и всего… Как бы ты поступила на моем месте? Мне порекомендовали одного человека… среднего возраста и с довольно трудным характером. К тому же он мало что умеет. На мой взгляд, ему подошла бы работа какого-нибудь сторожа, только, конечно, не ночного. Более высокого уровня, но все-таки что-нибудь такое, для чего не требуется особой квалификации.

Я играл с огнем, испытывая при этом смутное облегчение. Чтобы Арманда, сама того не ведая, помогала мне пристроить Плео — да это был бы настоящий реванш. Правда, я не сумел бы ответить, над чем именно. Возможно, меня побуждало к этому простое, хотя и не вполне осознанное желание сделать признание, сбросив с себя таким образом часть бремени. Мы как раз обедали дома вдвоем. Арманда чистила апельсин, и я любовался ей одной свойственной манерой снимать кожуру.

— Я думаю, это не так уж трудно, — заметила она. — Если, конечно, этот господин согласится носить форму.

— Форму?

— Да, если иметь в виду, скажем, должность сторожа в музее.

Плео в роли хранителя музея! Что за мрачный юмор! Впрочем, почему бы и нет? К тому же решение исходит от нее. Правда, тут есть что возразить, но сама по себе идея была неплоха.

— Почему ты смеешься? — спросила она.

— Потому, что идея очень уж оригинальна. В таком случае потребуется музей, где было бы довольно спокойно и не слишком много посетителей — вряд ли мой протеже способен давать исторические справки.

— Обратись к Вильруа. Он тебе многим обязан.

Я согласился с ней, но еще долго колебался, прежде чем позвонить. Удерживала меня прежде всего шутовская сторона дела. Тут было на что обидеться такому легко уязвимому человеку, как Плео. И потом, определить его в музей значило выставить на всеобщее обозрение… Хотя нет! Кто обращает внимание на сторожа? Глазам и без того открывается много заманчивого. Во всяком случае, справки навести не мешало. Я позвонил Вильруа, директору музеев морского ведомства. Арманда была права: он не мог мне отказать.

— Я возьму его на временную работу. От него не потребуется ничего сверхъестественного: следить за ребятишками, чтобы они не трогали модели, ну и, конечно, быть пунктуальным… Присылайте его ко мне. Я сам ему объясню, что нам от него надо… Я счастлив оказать вам услугу.

Оставалось только убедить Плео. Но напрасно я опасался: против всякого ожидания, он не стал упираться, хотя и не был в восторге. Более всего его угнетала форма.

— Я буду похож на лакея. И мне, конечно, станут совать чаевые.

— Ничего подобного. Будете наблюдать издалёка, для порядка. Возможно, время от времени вам придется давать какие-нибудь справки… В основном, как я себе представляю, туда приходят пожилые люди, которые обожают корабли… Никто не станет обращать на вас внимания… Вам следует представиться завтра же.

Вид у него был печальный, подавленный.

— Что ж, попробую еще раз, — сказал он. — Но делаю это исключительно ради вас. Не для себя. Если бы речь шла только обо мне!..

Он как-то неопределенно махнул рукой — мол, ничего не поделаешь — и едва ответил на мое рукопожатие, когда я уходил, так что в последующие дни я ожидал всего самого худшего. Я не решался обратиться к Вильруа, чтобы получить какую-либо информацию. Он счел бы странным проявление с моей стороны такого внимания к какому-то Моруччи. Не помню, сколько времени прошло до того события, за которым последовал кризис.

Сейчас октябрь, а встреча, с которой все началось, произошла двадцать пятого августа. Как странно! А мне казалось, что это случилось гораздо раньше. Наверное, за эти несколько недель я постарел на целые годы. В самом деле, это было совсем недавно, всего два месяца назад. Доказательство тому — наши поездки в замок, которые в то время мы совершали в конце каждой недели, уезжая на субботу и воскресенье. Палату депутатов распустили на каникулы. Государственные дела шли своим чередом. Я всеми способами, как ты догадываешься, пытался уклониться от поездок в Клермон-Ферран, где на каждом шагу меня подстерегали воспоминания, связанные с Плео, так что об отдыхе и думать было нечего. Чем он, интересно, занимался, пока мы с Армандой обсуждали планы реконструкции старинного жилища?

— Когда ты станешь министром, — говорила она, — ты поймешь, как хорошо, что у нас здесь столько комнат для гостей. Наступит хорошая погода, и нам придется устраивать большие приемы по выходным.

Как мне хотелось сказать ей: «Дорогая моя, я никогда не буду министром!»

В течение недели я по нескольку раз тайком ездил в Трокадеро. Музей морского ведомства расположен в чарующем месте. Там царит божественная тишина. Лишь кое-где мелькнут порою ревностные поклонники морского дела, но тут же замрут в благоговейном молчании перед моделями кораблей, недвижно застывшими, но вот-вот, казалось, готовыми выйти в море и сдерживаемыми лишь колдовскими чарами. Словом, истинное преддверие рая. Некрополь несбыточных снов. Воображение блуждает, теряясь средь леса мачт, нагромождения снастей. Ступаешь на цыпочках от корабля к кораблю, словно в ослеплении сердца идешь на встречу с собственным детством. С первых шагов я поддался этому волшебству. Однако ни разу не забыл, что явился сюда исключительно ради Плео. Я искал его глазами издалека, высматривая между трехпалубниками, клиперами и бригами. И как только замечал его разгуливающим руки за спину, со скучающим видом, сразу же поворачивал, успокоенный, назад. Я получал небольшую передышку и мог подумать о своих делах. Но однажды Плео застал меня врасплох. Я остановился возле модели одного корвета, восхищенный его поразительной красоты линиями. И вдруг совсем рядом услышал шепот:

— Мсье Прадье… Мне надо поговорить с вами…

Я обернулся. Это был он, смущенный, неловкий в своей форменной одежде. Я был в полной растерянности.

— В чем дело?

— Не могли бы мы где-нибудь встретиться?

— Только не говорите, что вам здесь не нравится.

— Нет. Тут другое.

— Время терпит?

— Да, конечно. Но…

— Сейчас я очень занят. Послушайте, Плео, как-нибудь вечером я к вам заеду. Постарайтесь быть дома. Мы все хорошенько обсудим на свободе. Согласны?

Я не стал дожидаться ответа. Я слишком боялся, что кто-нибудь увидит, как я с ним беседую. А раз никакой спешки нет… Тут в моих воспоминаниях какие-то провалы, туман. Знаю только, что у меня не хватило мужества собраться с духом и пойти к нему все обсудить, как было условлено. Да и потом, что нам обсуждать? А просто выслушивать жалобы Плео — премного благодарен! Я сыт ими по горло. Итак, наступило двадцать пятое августа, годовщина освобождения Парижа. Кроме участия в других обязательных церемониях, во второй половине дня я должен был председательствовать на собрании в мэрии нашего округа. Освободиться я надеялся не ранее пяти часов и в соответствии с этим назначил Арманде свидание в кафе на углу улицы дю Бак. Оттуда мы должны были направиться в ратушу на официальный прием. Я готовился к своей маленькой речи с присущим мне тщанием, ты это знаешь. О Сопротивлении я всегда говорил с величайшим уважением. Жюльен до сих пор живет в моей памяти. Я снова и снова проверяю себя. Нет, в моем выступлении, говорю это со всей искренностью, не было и намека на лицемерие. Да, я тоже был подпольщиком. И не моя вина, что я до сих пор им остался!

Церемония закончилась раньше, чем предполагалось. Я устал, и мне хотелось немного прийти в себя. Я быстро отделался от назойливых собеседников, которые при подобных обстоятельствах считают своим долгом непременно пожать вам руку и наговорить разных глупостей. Один из них проводил меня все-таки до дверей кафе. Уф! Наконец-то. Я сел за столик и заказал виски.

И вдруг я увидел его. Да. Плео был там. Он сидел напротив меня. Я едва сдержал себя, чтобы не обругать его. Он, видно, почувствовал, как я зол, ибо поспешил успокоить меня.

— Прошу прощения, мсье Прадье… Не хочу докучать вам. Но сегодня у меня свободный день, а тут я случайно узнал, что вы должны… Но вы же видите, я дождался, пока вы останетесь один.

— Что там у вас еще стряслось? Вам надоела ваша работа?

— Нет. Напротив, я начинаю привыкать. Хотя это гораздо тяжелее, чем кажется на первый взгляд. В особенности сначала. Все время на ногах…

Он умолк, чтобы заказать себе пива.

— После того ранения, — продолжал он, — я чувствую слабость в ноге. Но что поделаешь!

— Итак?.. Говорите скорее. У меня назначена встреча.

Я страшно нервничал и все время поглядывал на часы. К счастью, Арманда почти всегда опаздывала. У меня было время отделаться от него. Иначе это может обернуться катастрофой… Ах, Боже ты мой, ну почему я его не убил! Он наклонился ко мне.

— Я боюсь, как бы меня не узнали.

— Что?

— Вы говорили, что посетителей там будет не много. Это не так. В музей ходят многие. Не скажу, что толпами, но народ всегда есть. И мне показалось, что недавно я заметил там одного из своих прежних больных… Не могу теперь припомнить его имени, но…

— Вы в этом уверены?

— Нет. Он стоял довольно далеко от меня. И все-таки… Я хотел сразу предупредить вас, но вы запретили мне писать и звонить вам.

— Он смотрел в вашу сторону?

— Нет. Но я чувствую — дело кончится тем, что я столкнусь нос к носу с кем-нибудь из своей прошлой жизни. Эта мысль не дает мне покоя. Я опасаюсь не столько за себя, сколько за вас. Боюсь, что вы снова сочтете меня бесчестным человеком. Этого упрека я не могу снести, я его не забыл.

— Будет вам. Стоит ли вспоминать об этом.

Я уже давно понял, куда он клонит. Неужели он выдумал всю эту историю, чтобы запугать меня? А может, он превратился в одного из тех людей, которые никак не могут прижиться и прыгают постоянно с одной работы на другую? Хотя на этот раз он, казалось, был искренен.

— Давайте все-таки подумаем хорошенько, — сказал я и посмотрел на часы. Скоро пять.

Я взглянул на Плео. Арманда сразу же его узнает. Я места себе не находил от волнения.

— Мне надо спокойно все обдумать. Вы можете оказать любезность? Ступайте сейчас домой и ждите меня завтра вечером.

— Но… вы мне верите, мсье Прадье?

— Да.

Я чуть было не добавил: «А теперь уходите, да поживее!» Но момент обижать его был явно неподходящий. Я заплатил за оба заказа и подал гарсону знак унести наши стаканы. Затем приподнялся и протянул руку Плео.

— До завтра.

Он тоже встал и замер в нерешительности. Его смущала моя холодность.

— Не сочтите за грубость, — сказал я, пытаясь изобразить любезную улыбку, — но я и в самом деле очень тороплюсь.

И в этот самый момент появилась она. Если Плео пойдет к выходу, он непременно встретится с ней. Голова у меня пошла кругом.

— Скорее, — шепнул я. — Сядьте где-нибудь в глубине. Попросите газету. Спрячьтесь. Потом я все объясню вам. Только прошу вас, как можно скорее.

Плео сразу же понял, что рискует скомпрометировать меня, если его увидит человек, которого я ждал. Он тотчас же направился в глубь зала. Арманда искала меня глазами. Я помахал рукой, чтобы привлечь ее внимание, она улыбнулась в ответ. Она не заметила Плео. Но я, я не терял его из виду. Он сел таким образом, чтобы, повернувшись к нам спиной, иметь возможность спокойно наблюдать за нашим отражением в зеркале.

— Я готов, — сказал я. — Мы уже можем идти.

Она села на то место, которое только что покинул Плео.

— Мне хотелось бы выпить чашку чаю, — сказала она. — И тебе это тоже не повредит. Если бы ты сейчас себя видел!

— Верно. Я очень устал. Жара… толпа…

Она открыла свою сумочку, достала надушенный платочек и, склонившись над столом, ласково стала вытирать пот, выступавший у меня на лбу. А я тем временем думал: «Он ее, конечно, узнал и по этому платку, и по ее нежному жесту наверняка обо всем догадался. Если бы Арманда была моей любовницей, она не стала бы так афишировать себя, особенно в этом квартале. Теперь он понял, что она моя жена. Этого нельзя не понять. Только бы он не двигался! Только бы ему не пришла в голову мысль подойти к ней ради бравады! Только бы…»

Но нет. Гарсон принес ему свежий выпуск «Франс суар», и он тут же спрятался за раскрытыми листами. Заметив мой взгляд, Арманда повернула голову и увидела газету.

— Ты еще не читал «Франс суар», — сказала она, — не успел, конечно. Вот, я захватила с собой. В передовой пишут о тебе.

И она положила на стол сложенный номер газеты. Развернув ее, она протянула газету мне.

— Тут пишут, что правительству нужны новые люди, и приводят в числе других твое имя. Вспоминают все твои заслуги.

Ничто, решительно ничто меня не минует. Плео как раз держал перед глазами статью. Из нее он мог узнать, кем я благодаря ему стал, а в зеркале он видел Арманду, которая, поднявшись со своего места, подошла и села рядом со мной, потом, обняв меня за плечи и склонив ко мне голову, с сияющим лицом стала комментировать статью.