Вот и больница. Светя, показал

  В угол нам сонный смотритель.

Трудно и медленно там угасал

  Честный бедняк сочинитель.

Мы попрекнули невольно его,

  Что, зануждавшись в столице,

Не известил он друзей никого,

  А приютился в больнице…

«Что за беда, — он шутя отвечал: —

  Мне и в больнице покойно.

Я все соседей моих наблюдал:

  Многое, право, достойно

Гоголя Кисти. Вот этот субъект,

  Что меж кроватями бродит, —

Есть у него превосходный проект,

  Только — беда! не находит

Денег… а то бы давно превращал

  Он в бриллианты крапиву.

Он покровительство мне обещал

  И миллион на разживу!

Вот старикашка-актер: на людей

  И на судьбу негодует;

Перевирая, из старых ролей

  Всюду двустишия сует;

Он добродушен, задорен и мил,

  Жалко — уснул (или умер?) —

А то бы, верно, он вас посмешил…

  Смолк и семнадцатый нумер!

А как он бредил деревней своей,

  Как, о семействе тоскуя,

Ласки последней просил у детей,

  А у жены поцелуя!

Не просыпайся же, бедный больной!

  Так в забытьи и умри ты…

Очи твои не любимой рукой —

  Сторожем будут закрыты!

Завтра дежурные нас обойдут,

  Саваном мертвых накроют,

Счетом в мертвецкий покой отнесут,

  Счетом в могилу зароют.

И уж тогда не являйся жена,

  Чуткая сердцем, в больницу —

Бедного мужа не сыщет она,

  Хоть раскопай всю столицу!

Случай недавно ужасный тут был:

  Пастор какой-то немецкий

К сыну приехал — и долго ходил…

  «Вы поищите в мертвецкой», —

Сторож ему равнодушно сказал;

  Бедный старик пошатнулся,

В страшном испуге туда побежал

  Да, говорят, и рехнулся!

Слезы ручьями текут по лицу,

  Он между трупами бродит:

Молча заглянет в лицо мертвецу,

  Молча к другому подходит…

Впрочем, не вечно чужою рукой

  Здесь закрываются очи.

Помню: с прошибленной в кровь головой

  К нам привели среди ночи

Старого вора: в остроге его

  Буйный товарищ изранил.

Он не хотел исполнять ничего,

  Только грозил и буянил.

Наша сиделка к нему подошла,

  Вздрогнула вдруг — и ни слова…

В странном молчанье минута прошла:

  Смотрят один на другого!

Кончилось тем, что угрюмый злодей,

  Пьяный, обрызганный кровью,

Вдруг зарыдал — перед первой своей

  Светлой и честной любовью.

(Смолоду знали друг друга они…)

  Круто старик изменился:

Плачет да молится целые дни,

  Перед врачами смирился.

Не было средства, однако, помочь…

  Час его смерти был странен

(Помню я эту печальную ночь):

  Он уже был бездыханен,

А всепрощающий голос любви,

  Полный мольбы бесконечной,

Тихо над ним раздавался: «живи,

  Милый, желанный, сердечный!»

Все, что имела она, продала —

  С честью его схоронила.

Бедная! как она мало жила!

  Как она много любила!

А что любовь ей дала, кроме бед,

  Кроме печали и муки?

Смолоду — стыд, а на старости лет —

  Ужас последней разлуки!..

Есть и писатели здесь, господа.

  Вот, посмотрите: украдкой,

Бледен и робок, подходит сюда

  Юноша с толстой тетрадкой.

С юга пешком привела его страсть

  В дальнюю нашу столицу —

Думал бедняга в храм славы попасть —

  Рад, что попал и в больницу!

Всем он читал свой ребяческий бред —

  Было тут смеху и шуму!

Я лишь один не смеялся… о нет!

  Думал я горькую думу.

Братья писатели! в нашей судьбе

  Что-то лежит роковое:

Если бы все мы, не веря себе,

  Выбрали дело другое —

Не было б, точно, согласен и я,

  Жалких писак и педантов —

Только бы не было также, друзья,

  Скоттов, Шекспиров и Дантов!

Чтоб одного возвеличить, борьба

  Тысячи слабых уносит —

Даром ничто не дается: судьба

  Жертв искупительных просит».

Тут наш приятель глубоко вздохнул,

  Начал метаться тревожно;

Мы посидели, пока он уснул, —

  И разошлись осторожно…