Лили пыталась убедить себя, что пришла сюда исключительно с целью подобрать себе книгу для чтения. Но она знала, что пытаться себя обмануть – бесполезное занятие. Она находилась в этой комнате с единственной целью: хоть краем глаза взглянуть на герцога, когда он вернется домой с бала графа Деймонда.

Лили рассеянно водила взглядом по книжным корешкам, бездумно прочитывая названия таких солидных и полезных трудов, как «Методы ведения сельскохозяйственных работ в Центральной Англии», таких назидательных романов, как «Фолкнер» Мэри Шелли, и даже таких эпатажных, как «Эпикуреец» Томаса Мура, без всякого желания снять книгу с полки.

Возможно, ей следовало бы признаться себе самой не только в том, что она лгунья, но также и в том, что сейчас ни одна даже самая занимательная книга не могла бы ее заинтересовать. Ей просто было не до книг.

И вот наконец Лили услышала, как хлопнула входная дверь. Вытащив первую попавшуюся книгу, дабы обеспечить себе алиби, Лили быстрым шагом, чтобы успеть застать герцога в коридоре, направилась к двери.

Но выйти она не успела, потому что прямо в дверях библиотеки столкнулась с герцогом. Он уже успел стащить перчатку с одной руки и этой голой рукой на ходу стаскивал с себя шейный платок. Белый прямоугольник ткани отлетел в сторону и приземлился на ковре. И уже в следующее мгновение он держал ее в объятиях, прижав спиной к полке с книгами. Томик выпал из ее рук в тот самый миг, как они с герцогом встретились взглядами. Лили не стала жаловаться на то, что корешки фолиантов упирались в спину, она лишь запрокинула голову, закрыла глаза и стала ждать неминуемого поцелуя.

Который, как она осознала через несколько секунд ожидания с закрытыми глазами, вовсе не был неминуемым. Лили открыла один глаз и обнаружила, что герцог все на том же месте, и лицо его зависло над ее лицом, и пожар желания в глазах не потух, а даже разгорелся еще жарче.

– Что такое? – шепотом спросила она, тогда как на самом деле хотела спросить: «Почему вы меня не целуете?»

– Я поклялся никогда не злоупотреблять своим положением, – хрипло проговорил герцог. – Вы должны сказать мне: «Маркус, я хочу этого». В противном случае я не стану… Я не могу поступать против вашей воли. – Голос у него срывался, как у страдальца, которого пытают на дыбе.

«Глупышка герцог!»

– Ах, так вы хотите знать, каким образом юная леди – ваша избранница сообщит вам, что не возражает против вашего вольного с ней обращения? – Лили улыбнулась и приподняла одну бровь, потому что в эту игру бровями могут играть сразу двое. – Маркус, – сказала она тихо, впервые назвав его по имени, – я этого хочу.

Последний слог последнего слова в предложении она произнести не успела, потому что он уже ее целовал. И губы его были теплыми и мягкими, и ладони его скользили по ее оголенным предплечьям почти благоговейно.

Лили приподнялась на цыпочки и прикоснулась ладонью к его щеке. Она почувствовала, как колет кожу непокорная щетина, и, несмотря на то, что, возможно, она поцарапается, ей захотелось потереться лицом о его щеку. Так она сможет физически ощутить, насколько они с ним разные.

В конце концов, он, в отличие от нее, был мужчиной, и она это чувствовала, вернее сказать, ощущала в буквальном смысле слова где-то в районе своей талии.

И сознание того, что она делает с ним (тогда как он лишь один раз ее поцеловал и пару раз провел ладонью по руке повыше локтя), поднимало Лили в собственных глазах чуть ли не до небес.

Хотя и она не осталась безучастна к происходящему. Мозг ее уже прекратил всякую аналитическую деятельность, а тело дрожало от нетерпеливого желания поскорее заняться всем тем, о чем она даже и мечтать не могла, когда задумчиво листала иллюстрированный томик «Эпикурейца». Не в обиду Томасу Муру будет сказано.

Лили, воспользовавшись тем, что герцог наклонил голову, обняла его за шею и прижалась к его крепкой груди, избавив себя от мучений: больше ничего не врезалось ей в спину.

Герцог снова принялся ее целовать, побуждая раскрыть рот навстречу его языку. И как только она это сделала, ее накрыла жаркая душная волна. Лили казалось, что она превратилась в сгусток огня, и, возможно, так оно и было.

Если только сгусток огня способен чувствовать. А она чувствовала, с какой трепетной нежностью он касался ее языком. Так, словно она была редким сокровищем. Он крепко держал ее за талию, словно боялся, что она убежит. Глупышка герцог!

Тепло его рук просачивалось сквозь ткань ее платья, ласкало тело. И Лили вздрагивала под этой лаской.

Так что, если бы ее сейчас спросили о том, нравится ли ей целоваться, она бы однозначно сказала «да». Потому что ей очень и очень нравилось то, что происходило с ней сейчас, нравилось даже больше, чем новые наряды, чем пить бренди с Герцогом Сердцеедом, чем смотреть, как сокращаются мышцы его горла, чем любоваться узкой полоской его груди, проглядывавшей в вырезе рубашки.

Лили опустила руки ему на плечи, провела ладонями сверху вниз по спине, чувствуя, как сокращаются мышцы под пальцами, пока он так увлеченно исследует глубины ее рта языком. Она поймала себя на том, что хочет сорвать с него рубашку, чтобы увидеть то, к чему прикасается. С другой стороны, решившись на это, она будет вынуждена отвлечься от своих ощущений, а этого ей совсем не хотелось.

Особенно учитывая, что ощущения были настолько приятными.

Однако люди так устроены, что им надо дышать, чтобы жить, и потому ему все же пришлось оторваться от ее губ. Задыхаясь, он прижался лбом к ее лбу. Ладони его по-прежнему обхватывали ее талию, но большие пальцы поглаживали ее чуть выше, в районе ребер. Лили ужасно хотелось почувствовать его ладони еще выше. Она и не догадывалась, насколько чувствительна эта область ее тела. Она оставила попытки систематизировать те новые знания, что получала о нем; как видно, она и себя-то плохо знала. К примеру, она не знала, что может таять, как тает свечка, в жарком кольце его рук, и что таять совсем не страшно и очень, очень приятно, несмотря на то что судьба растаявшей свечи, как известно, печальна.

Она многого не знала о себе. Но обо всем этом она сможет подумать тогда, когда рассеется туман в голове. А пока он ее целует, она не может и не хочет думать. И кстати, туман в голове, оказывается, тоже бывает приятным.

– Почему? – спросила Лили через несколько мгновений.

Он засмеялся, и она почувствовала, как его смех волной прокатился по ее телу, заставляя вибрировать на высоких радостных нотах каждую струну ее души. Она не знала, что может стать музыкой.

Внезапно ей захотелось сделать так, чтобы смех его никогда не умолкал.

Чтобы музыка в ее душе звучала вечно.

– Я не мог перестать думать о вас весь вечер, – прошептал он ей на ухо. – И не потому, что вечер был так плох. – Лили не знала, что волнует ее сильнее: звук его голоса, тепло его дыхания или то, о чем он ей говорит. – Бал оказался на удивление сносным, – продолжал шептать герцог, – но мне постоянно не хватало там вас, потому что с вами я мог бы говорить о людях, о музыке. Мы непременно переглянулись бы, если бы кто-нибудь сказал что-то ужасно смешное или глупое. – Герцог вздохнул, и по телу Лили побежали мурашки, хотя мурашки ведь обычно бывают от холода. Или нет?

– И главное, – со смешком, который, странное дело, совсем не показался Лили приятным, добавил герцог, – мне ужасно хотелось того, что приличная юная леди никогда бы мне не позволила.

Ну конечно. Потому что она, Лили, – неприличная.

Девушка глотнула воздуха и отпрянула, ударившись спиной о торчащие фолианты. И боль сразу раскрыла ей глаза на то, какой она была глупой и близорукой.

– Я сказал что-то… – начал он, убрав от нее руки. И когда он отстранился, Лили сразу стало холодно. – Но я действительно что-то не то сказал. Я сделал что-то не то.

Лили покачала головой.

– Нет, вы все сделали правильно. Я задала вопрос, и вы ответили. Все хорошо.

Он коснулся пальцем ее губ.

– Вы такая чудная, – сказал он. – Я не хотел вас обидеть.

«Не хотел, но обидел. А дальше будет только хуже».

Если Лили и раньше считала его красавцем, то теперь… Нет в языке слов, чтобы описать, как он в этот момент был хорош. Щеки горят, веки отяжелели, взгляд до краев наполнен желанием, а его обнаженное горло всего в дюймах от ее губ.

Лили была в беде. В такой беде! И все же она понимала, что это далеко не самое худшее, что может с ней случиться. Если бы она могла хоть мгновение себе не врать! Вернее, если бы она могла быть абсолютно честной перед собой… И отговорки вроде той, что ей всего лишь хотелось почитать, поэтому она сюда и пришла, а потом вдруг расхотелось, не в счет! Если бы она смогла посмотреть правде в глаза, то ей бы пришлось признаться себе, что она для того и пришла в библиотеку, чтобы узнать наверняка, в какую именно беду могла бы попасть, если бы оказалась с ним здесь, в этой самой комнате.

И у Лили хватило духу посмотреть правде в глаза. И тогда, наскоро поцеловав его в угол рта, она, мышкой прошмыгнув мимо герцога, выбежала за дверь и бегом помчалась наверх, к себе в спальню.

Это определенно длилось больше двух минут. И ему это понравилось куда больше, чем то, что он всегда успевал проделать за две минуты от начала до конца. Этот вечер был словно поделен на «до» и «после». До приезда домой и после; до поцелуя и после него.

По сравнению с этим поцелуем тот, первый, был всего лишь аперитивом. Приятным во всех отношениях, но лишь пробуждающим аппетит. А этот поцелуй пьянил сильнее, чем целый графин отменного бренди.

И, право, целовать ее стократ приятнее, чем пить бренди, даже самый дорогой. Пожалуй, Маркус в жизни не пробовал ничего вкуснее ее губ. Ничто не могло сравниться с тем ощущением, что дарило тепло ее тела, когда она прижималась к нему, или тепло ее ладоней, когда она гладила его по спине. И никогда прежде он не испытывал такого глубокого удовлетворения, как в тот миг, когда он услышал ее тихий страстный стон, который она так и не смогла сдержать.

Черт, он хотел прямо сейчас подняться к ней в спальню и взять ее: удовлетворить потребности своего тела и ее тела тоже. Его детородный орган был более чем готов к немедленным действиям.

И Маркус пошел на поводу у своего неудовлетворенного тела и даже сделал несколько торопливых шагов в направлении коридора, но у двери был остановлен собственной совестью. Борьба между совестью, выдвигающей требования морального порядка, и телом, управляемым инстинктами, разгорелась нешуточная. В итоге совесть победила. Он пообещал Лили, что не будет злоупотреблять своим положением, и, как джентльмен, он должен был сдержать слово. Как бы он после этого смотрел в зеркало?

Насколько все было проще, когда он только пил, играл в карты и иногда чесал за ухом кота!

Но вышеперечисленные занятия, увы, не приносили ему желаемого удовлетворения. Нельзя сказать, что он испытывал удовлетворение сейчас – по крайней мере, плоть его удовлетворена не была, но зато во многих других смыслах его теперешняя жизнь была полнее и осмысленнее. Сейчас лучше вспомнить о том, как Роуз держала его за руку и говорила с ним, и о том, что именно под ее влиянием он наконец взялся за ум. Заставил себя учиться. Основы бухгалтерской деятельности он уже освоил, и не за горами то время, когда он изучит агротехнику. И больше не будет чувствовать себя полным дураком, общаясь с управляющими своих имений или банкирами.

И сможет самостоятельно нанять экономку, которая и дело будет знать, и характер которой будет получше, чем у той, что от него уволилась.

И сделает ремонт.

Обустроит особняк по своему вкусу и превратит его в свой дом в самом полном смысле этого слова. В дом для себя. И для Роуз. И для Лили?

Когда он успел превратиться в домоседа? Когда ему вдруг разонравилось… жуировать? Маркус улыбнулся воспоминанию. В ее устах это слово звучало очень забавно.

Маркус знал, когда с ним произошла перемена. Мог назвать точное время. Это случилось, когда он взглянул в глаза той маленькой девочки и узнал в ней себя. Не из-за внешнего сходства, а потому, что и сам когда-то испытывал что-то очень похожее. И тогда он понял, что может кое-что изменить. И даже не кое-что, а многое. Изменить к лучшему, исправить. И все изменится, все исправится, если он сможет доказать окружающим, но прежде всего себе, что у этой большеглазой девочки самый достойный отец на свете.

А самый достойный на свете отец маленькой девочки никогда бы не стал соблазнять гувернантку своей дочери ради удовлетворения своих низменных потребностей.

Маркус хотел, но не мог забыть о том, что чувствовал, когда держал Лили в объятиях, когда целовал ее. Вздохнув, он снял с полки увесистый том под названием «Методы ведения сельскохозяйственных работ в Центральной Англии». Может, чтение поможет ему отвлечься?

Отныне книги, и только книги будут ему помогать коротать вечера. И бессонные ночи.

Прошло три часа с тех пор, как Маркус приступил к изучению теоретических основ агротехники, но ничего не изменилось. Сейчас он разбирался в этом вопросе ничуть не лучше, чем когда раскрыл книгу. Мозг его отказывался воспринимать прочитанное. Маркуса начали одолевать смутные сомнения в целесообразности того, что он делал. Может, он замахнулся на то, что ему не по зубам? Или сельское хозяйство – не его конек. Со вздохом он бросил «Теоретические основы» на пол, и достав из-под кровати уже знакомый том Чарлза под названием «Основные начала геологии», открыл его. Пролистывая иллюстрации, Маркус с тревогой осознал, что отупел окончательно. Он ничего не помнил из того, что когда-то знал. Тогда же пришло осознание еще одного факта: изучение тела Лили принесло бы ему куда большее удовольствие, чем изучение тела Земли.

Изучением Лили он готов был заниматься с полной самоотдачей и полностью погрузившись в тему. Возможно, он смог бы написать об этом книгу, ничем не уступающую по ценности содержания той, что он сейчас держал в руках.

Лили была совсем рядом. Ничего не стоило встать, пройти несколько шагов и постучать в ее дверь. Но, нет, нельзя. Он не мог нарушить слово. Но помечтать ведь можно?

Маркус лежал на спине и смотрел в потолок. Ему удалось на несколько часов отвлечься от предположений о том, что могло бы случиться или должно было случиться после поцелуя, но сейчас он, черт возьми, ни о чем другом думать не мог.

На ней тонкая девичья рубашка – нет, на ней его ночная сорочка, насквозь пропитанная его запахом. Из-за того, что она ей велика, сорочка сползает с плеч, открывая взгляду ее шею, ее ключицы и даже немного грудь.

Он стоит у дверей, ожидая, когда она пригласит его зайти. Он ведь сказал, что не станет ее домогаться, и потому все, чему сейчас предстоит произойти, будет происходить исключительно по ее инициативе.

– Войдите, – скажет она с улыбкой и повернется к нему спиной. Ткань сорочки тонкая, почти прозрачная, и он видит ее силуэт, изгиб ее спины, ее ягодицы.

То, что на самом деле его сорочка сшита из теплой байки, никак ему не мешает, потому что, черт возьми, что может помешать полету фантазии?!

Впрочем, не стоит отвлекаться. Итак, он заходит в ее комнату и закрывает за собой дверь. Лили подходит к кровати и садится, жестом подзывая его к себе. Разумеется, он подходит. Он же не идиот!

Маркус проверил состояние своего «друга», который с каждым ее воображаемым движением прибавлял в твердости. То, что он оставил ее в своей сорочке, так и не сподобившись ее снять и посмотреть на то, что под ней, говорило само за себя. Да, плохи его дела. Но, по крайней мере, пятиминутный порог он уже преодолел, а все еще не кончилось.

Маркус представлял, как присядет на кровать рядом с ней и как она игриво потянет за свободный конец пояса его халата, распуская узел. Черт, он забыл о том, что на нем халат, тогда как эта деталь является ключевой в сценарии! Ему не хотелось возиться с пуговицами, шейными платками, носками и брюками, ему просто хотелось поскорее избавиться от всего лишнего и оказаться голым, таким же голым, как она.

Итак, халат. Все правильно.

Она спустит халат с его плеч, обовьет его шею руками и прижмется губами к его губам.

И они сольются в поцелуе, а он, просунув руку под рубашку, положит ей ладонь на колено и начнет скольжение вверх по внутренней стороне бедра, медленно, чтобы прочувствовать текстуру ее кожи. И тогда он услышит ее сдавленный стон, тихий, чуть хрипловатый, и будет знать, что она хочет его. А потом он почувствует ее ладони у себя на груди (или на спине?), и затем она дотянется рукой до его естества и тихо вскрикнет, удивленная его внушительным размером.

В конце концов, это все его фантазия. А нафантазировать можно все, что угодно. Маркус не имел привычки сравнивать размеры своего пениса с размерами детородных органов других мужчин, но здравый смысл подсказывал, что его пенис был крупнее среднестатистических размеров по той простой причине, что он сам был крупнее большинства представителей своего пола. Конечно, такой вывод нельзя назвать строго научным, но здравый смысл в его рассуждениях есть.

Хотя было бы странно, если бы кто-то из ученых мужей предложил научный метод измерения пенисов.

Рука его двигалась все быстрее и резче, захват был все жестче, и сейчас он уже не следовал никакому сценарию, не рисовал в воображении сложные картины, а лишь цепко держался за то, что помнил: бархатистую гладкость ее кожи, золотистые сполохи в ее глазах, вкус ее поцелуя. И вот он уже наяву чувствовал то, чего не мог знать: упругую нежность ее груди, ощущаемую ладонью, ее сосок, набухающий, словно почка весной, когда он проводит по нему языком, ее солоноватый привкус… там.

И это последнее ощущение, потрясающе реалистичное, перебросило его через край. Встряска была на удивление мощной, пронизывающей насквозь, и принесла с собой не только физическое облегчение, но и удовлетворение иного, более высокого порядка. Он был почти счастлив. Увы, это «почти счастье» длилось совсем недолго. Маркус еще не успел отдышаться, пот на теле еще не высох, а ему уже казалось, что его обманули: подсунули пустышку, а голод как был, так и остался.

Голод, который ему не дано утолить, если только она не захочет дать ему то, чего он жаждет.

Но если она все же захочет утолить его голод? И если он все же примет от нее этот дар? Как ему жить тогда? Как смотреть Лили в глаза? Или собственной дочери, которой он решил стать самым достойным отцом на свете?

Итак, сохранять видимость благопристойности, а тем более не нарушать приличия, будет для него все труднее. Создавшееся положение требует от него, так сказать, особой твердости. Во всех смыслах этого слова. Особенно теперь, когда он знает, что ему по зубам продержаться больше двух минут.

Герцог должен обладать тремя достоинствами:

1. Герцогским титулом (разумеется).

2. Соответствующим его титулу высокомерием.

3. Более твердой и выдержанной, чем у прочих пэров королевства, линией поведения.