– Какой ваш любимый цвет? – спросил Маркус. Он всегда любил пешие прогулки, но еще никогда не получал от них такого удовольствия, как сейчас. Их было только двое – он и Роуз, и именно Роуз заявила о своем желании пойти на прогулку только с ним, без мисс Лили.

Не то чтобы она не любила свою гувернантку, пояснила тогда его дочь, ей просто не хотелось ни с кем его делить. Похоже, его дочь – первый встреченный им в жизни человек, которому он, Маркус, нужен сам по себе, а не вкупе с титулом, деньгами и прочим. Для него было внове ощущать себя нужным, и это ощущение ему нравилось. Оно было волнительным и радостным. Радостным и вдохновляющим. Роуз и Маркус гуляли в парке. Маркус держал Роуз за руку. Весна еще не до конца победила зиму, и их с Роуз пальто были застегнуты на все пуговицы. Хотя, кое-какие признаки приближения весны Маркус замечал. Значит, надежда есть. Надежда – какое волнующее и радостное чувство! А ведь он так долго жил без надежды обрести надежду.

– Красный, – сказала Роуз после долгого молчания. Достаточно долгого, чтобы почти поверить в то, что надежда не иллюзия. – А у вас какой цвет любимый?

Маркус подумал о глазах, что меняли цвет, о переливчатых глазах, что меняли оттенки от темно-изумрудного до золотисто-орехового.

– Зеленый, – ответил Маркус и крепче стиснул руку Роуз. Он совсем забыл, что обещал девочке прогулку, а потом, когда ему напомнили об обещании, расстроился из-за того, что гувернантка не будет их сопровождать. Но сейчас, когда они гуляли, по большей части молча, вдвоем по почти безлюдному парку в этот не вполне еще весенний день, Маркус был рад тому, что все сложилось именно так, а не иначе.

Роуз была молчаливой девочкой, но никак не мямлей. Она сообщила ему: что кошки ей нравятся больше, чем собаки (очевидно, из-за мягкой шерсти, но ясности в этом вопросе у него не было); что «Я» – самая лучшая буква в алфавите (потому что это любому ясно) и что глупо отправлять детей спать раньше, чем ложатся взрослые (в этом он не был с ней солидарен). Роуз могла бы поучить мисс Блейк тому, как следует относиться к выбору.

И от того ли, что он ее слушал, или просто от того, что он находился рядом с ней, надежда дала ростки в его сердце. Весна придет, и он будет изо всех сил стараться дать Роуз самое главное – благополучную и счастливую жизнь. И если (исключительно ради Роуз) ему придется регулярно общаться с ее местами колючей и всецело обворожительной гувернанткой, он будет только рад этому неожиданному и потому особенно приятному бонусу.

Маркус поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет вечера, потому что этим вечером гувернантка его дочери, согласно их договоренности, должна явиться к нему с отчетом о проделанной работе. Честно говоря, он ждал вечера не столько ради отчета как такового, сколько ради возможности лишний раз ее увидеть. Маркус знал, что ему не следует даже помышлять о том, чтобы ее поцеловать, но ему все равно этого хотелось.

– И только один раз, когда я была маленькая, – сказала Роуз, очевидно, в продолжение разговора, нить которого он потерял.

– О каком разе идет речь? – осторожно спросил Маркус.

– О том разе, когда я ела мороженое. Вы когда-нибудь ели мороженое?

Не зря говорят, что у детей запас прочности больше, чем у взрослых. И намного меньше уныния. Роуз потеряла мать всего неделю назад, а уже как ни в чем не бывало щебетала о мороженом, цветах и животных. Маркус не был настолько наивен, чтобы не догадываться, что утрата еще даст о себе знать потом, когда Роуз повзрослеет, но до сих пор процесс привыкания к новым для нее людям и условиям протекал на удивление гладко.

И за это он должен благодарить свою гувернантку.

Ее работа не просто не вызывала нареканий, она была выше всяких похвал. Маркус мысленно поздравил себя с тем, что принял верное решение и нанял ее, хотя все, что он тогда сделал, – это просто сказал «да» первой же соискательнице на должность.

Хотел бы он, чтобы она, следуя его примеру, тоже сказала «да», ответив ему взаимностью, но разве он сам только что не отчитал себя за непотребные мысли?

Похоже, ему и впрямь требовался наставник на этом тернистом пути. И как славно, что этот наставник, вернее, наставница была красива – даже если она пыталась подальше спрятать свою красоту, – к тому же умна и остроумна. И чем больше времени Маркус проводил в ее обществе, тем сильнее его тянуло к ней, тем больше интереса она у него вызывала.

– Вот и вы. – Он не хотел демонстрировать свое раздражение, просто так вышло. Он битых два часа не выходил из-за стола, корпя над гроссбухами. Его бесили эти колонки с цифрами, выписанными так мелко, что без лупы не разглядишь. Список приобретаемого за его счет имущества вызывал у Маркуса недоумение. Он даже не догадывался, что нуждается в таком количестве всякого хлама.

Не зря он столько времени манкировал своими обязанностями. Проверка бухгалтерских документов – занятие крайне неприятное и утомительное. Пожалуй, своей самой сильной стороной он мог бы назвать умение мастерски избегать всего, что неприятно и утомительно.

Но к мысли о том, чтобы проживать жизнь с большей пользой, Маркус возвращался не раз с тех пор, как Лили подняла эту тему. «Почему бы нет, – подумал Маркус. – Ясность всегда лучше неопределенности. Или не лучше?»

– Присаживайтесь. – Маркус кивком указал на то же кресло, где она сидела в прошлый раз. В тот раз, когда он ее целовал.

Конечно же, эта мысль потянула за собой следующую: о том, чем еще он мог бы заняться с ней в этом кресле. Не стоя, наспех, а основательно, не жалея времени и сил. Не две минуты и даже не два часа, а дольше, гораздо дольше. Наблюдая, как она постепенно доходит до кондиции (чтобы не сказать до ручки). Маркус уже представлял, как водопадом струятся по ее обнаженной спине густые темно-каштановые пряди, как руки его скользят по ее телу, как она вздрагивает под чуткими прикосновениями его пальцев.

И то, что он себе представлял, было во всех смыслах приятнее бухгалтерских расчетов.

Но Лили казалась… даже еще менее расположенной к общению, чем когда он впервые ее увидел, а ведь тогда она была вся на иголках, вернее, вся в иголках, словно ощетинившийся еж. А сейчас она выглядела так, словно одежда ей немилосердно жала, хотя он видел, что это не так (а жаль, если бы дело было в тесной одежде, это было бы легко поправить), или будто у нее случилась изжога.

– Вы здоровы? – спросил он, стараясь смягчить тон. Маркус мысленно похвалил себя за чуткость и наблюдательность. Ему было чем гордиться – до сих пор он не замечал за собой отзывчивости, но, как оказалось, ему не все равно, как чувствуют себя его ближние. Маркус менялся, и менялся, как ему хотелось верить, к лучшему. И все благодаря Роуз. И отчасти гувернантке Роуз, которая, судя по всему, не разделяла оптимистичного отношения Маркуса к происходящим с ним переменам. Но в чем причина перемены, произошедшей с ней? Может, ей не понравилось, как он целуется? Может, она боится, что он воспользуется ее зависимым положением? Маркус не знал, что делать. Он попросил гувернантку своей дочери научить его прилично себя вести в приличном обществе, и он имел возможность убедиться в ее компетентности. И потому с вопросом «что делать?» ему бы следовало обратиться к ней – непревзойденному эксперту в области морали. Но это было бы за гранью приличий. Парадокс, который чуть было не вызвал у Маркуса улыбку, но он вовремя спохватился. Маркусу не хотелось, чтобы она догадалась, о чем именно он сейчас думает.

– Я здорова, – с подчеркнутой сдержанностью ответила Лили. – Что от меня требуется? – спросила она строгим тоном застегнутой на все пуговицы гувернантки, какой он ее увидел неделю назад. Всего неделя прошла, а ему кажется – целая вечность! Было бы во всех смыслах правильнее вернуться к служебным отношениям с ней, вместо того чтобы вспоминать податливую упругость ее губ, или тепло ее тела, или… Довольно, черт побери! Маркус кивнул на раскрытый гроссбух.

– Я последовал вашему совету, как видите, – сказал он, поборов желание спросить о том, понравилось ли ей, как он целуется, – и взялся проверять все счета за прошлый год. – И стоило ему произнести эти слова, как раздражение нахлынуло на него с новой силой. – И, похоже, мне это оказалось не по зубам. Я совершенно не разбираюсь в бухгалтерии.

Он смотрел ей прямо в глаза. Она по-прежнему напоминала покрытого колючками ежа.

– Вы мне не поможете?

Итак, отказать ему было бы неприлично, правильно?

Лили встала с удобного кресла, искренне сожалея о том, что у герцога на носу не растут бородавки. Бородавки на носу герцога сильно облегчили бы ей жизнь.

Герцог чуть заметно улыбнулся, и Лили с досадой подумала о том, что, не выйдя за грань приличий, не может спросить его, по какому поводу он улыбается.

Никаких вопросов герцогу, строго напомнила себе она, потому что вопросы с ее стороны могут повлечь за собой вопросы с его стороны, а именно по такому сценарию развивались события вчерашнего вечера.

«Вам понравилось?»

Этот вопрос звучал в ее голове множество раз уже после того, как он его задал. И задал он его не своим обычным приказным тоном, а даже как-то робко. Озабоченно. Беспокоился о том, как она отреагировала на первый в своей жизни поцелуй? Но он не знал, что этот поцелуй – первый в ее жизни, не мог знать. Или мог? Может, он думает, что она напропалую целуется со всеми своими нанимателями, хотя он должен был бы усомниться в правдивости своего предположения, если бы принял к сведению род занятий ее предыдущего нанимателя – мифического викария.

Что он о ней думает? Жаль, что она не может его об этом спросить, как не может спросить о том, почему он не бывает гладко выбрит даже по утрам, и так ли неудобны эти шейные платки, которые он так не любит носить. Сегодня на нем вновь не было шейного платка, и в вороте рубашки опять проглядывал кусочек голой груди, на который она против воли косилась.

Лили знала, что эти вопросы под запретом, но они продолжали крутиться в голове.

– С чем конкретно у вас возникли трудности? – спросила она и, опершись ладонью о столешницу, подалась вперед, заглядывая в гроссбух. Его голова оказалась в непосредственной близости от ее руки, и Лили вдруг подумала о том, как бы он отреагировал, если бы она вдруг погладила его по голове.

Вероятно, потащил бы к себе на колени и зацеловал бы до бесчувствия. Наверное, ей не стоило искушать судьбу. А так хотелось!

– Эти цифры никак не желают складываться. Я как только ни пытался, но каждый раз у меня получается другой ответ. – Лицо у него сделалось обиженным, словно эти числа нарочно его дразнили и строили ему козни, и Лили с трудом удержалась от смеха.

– Я не думаю, что в этом виноваты цифры, ваша светлость, – сказала девушка и пододвинула к себе книгу. – Вы не против? – спросила она, жестом давая понять, что он должен позволить ей сесть. Герцог встал, но остался стоять вплотную к креслу, в котором теперь сидела она. Лили очень остро ощущала его близкое присутствие: тепло его тела, его запах и все прочее, с ним связанное, что трудно описать словами.

И все это вместе сильно отвлекало ее от решения поставленной задачи.

Но Лили сумела сосредоточиться на том, что важнее. В глобальном смысле. Окинув пристальным взглядом колонки с крохотными цифрами, она подняла глаза на герцога и попросила у него карандаш.

– В столбик считать сподручнее, чем в уме, это верно, – сухо заметил герцог и протянул ей карандаш с мягким, но остро заточенным грифелем. Пальцы их соприкоснулись, и Лили тряхнуло, как от электрического удара, и характерные покалывания стали ощущаться не только в месте контакта, но и очень, очень далеко от него. Глубоко внизу. Хотелось спросить, почему он не носит перчатки?

– Давайте посмотрим, что тут у вас, – сказала Лили, судорожно сглотнув вязкую слюну. Склонившись над гроссбухом, она, стараясь делать это незаметно, пыталась привести в норму дыхание, пульс и… все прочее. У нее это не очень получалось.

– Понимаю. Вы забыли включить в ваши расчеты числа из второй колонки. Вот здесь. Видите. – Цифры расплывались. Приходилось сильно щуриться, чтобы разглядеть написанное. – Господи, на вас что, эльфы работают? Никогда не видела такого мелкого почерка. Неудивительно, что вам пришлось туго с вычислениями.

– Вы меня утешили, – насмешливо произнес герцог. – Все дело в эльфах. А я было решил, что дело в моей безнадежной тупости.

Лили подняла голову и посмотрела ему в лицо. Она даже позволила себе улыбнуться.

– Одно не исключает другого. Но мелкий почерк усугубляет ситуацию.

– Так покажите мне еще раз, где я допустил ошибку, – сказал он, наклонившись над столом и буквально навалившись на нее корпусом. Лили боялась дышать. Она была на грани совершения очень-очень серьезной ошибки. Ошибки, которая может иметь необратимые последствия. И для того, чтобы избежать самого худшего сценария, она не должна ни на миг забывать о том, кто она и что тут делает, и, самое важное, что она делать ни в коем случае не должна.

Дрожащим пальцем она указала на вторую колонку.

– Вот. Вам надо было сложить сотню, которую вы получили из этих чисел, с тем числом.

Он еще ниже наклонился над столом, и тем самым оказал ей услугу, потому что лишил ее возможности смотреть ему в лицо. Смотреть на щетину, покрывающую его щеки, и представлять, как она проводит по ней языком, ощущая покалывание…

Никогда в жизни она не испытывала таких извращенных желаний.

И были ли эти желания такими уж извращенными? На этот вопрос у нее тоже не было ответа.

«А ведь согласно расхожему мнению, у женщины, работавшей в борделе, таких вопросов возникать не должно», – с сарказмом подумала Лили.

А на деле она разбиралась только в бухгалтерии. И сейчас она делала именно то, в чем разбиралась.

Лили потерла кулаками глаза и потянулась. Они работали над счетами больше часа. Герцог уже давно, устав стоять, пододвинул себе стул, и его присутствие уже не так сильно отвлекало Лили от дела.

Герцог не был безнадежно тупым, но ему определенно не хватало терпения. Он не желал вникать в детали, и Лили приходилось по нескольку раз объяснять ему одно и то же, пока они оба не пришли к заключению, что самые базовые операции он усвоил на удовлетворительную оценку.

– Все, с меня довольно, – сказал он и потянулся. Лили постаралась не обращать внимания на мощь и силу его широкой груди, выглядевшей особенно выигрышно в момент потягивания, потому что руки он запрокинул за голову. И на горло она тоже старалась не смотреть, и на шею, и на щеки, и на губы, что прижимались к ее губам прошлой ночью. Сейчас на губах его играла едва заметная хитрая усмешка, наводящая на мысль о коте и тайно съеденной сметане.

«Хватит, – твердо сказала себе Лили. – Хватит думать о нем. Тебя с ним ничего не связывает, кроме работы. У него свои планы, а у тебя свои. Вы идете по жизни разными путями».

– Тогда я могу быть свободна? – спросила она и собралась встать.

И в этот момент он стремительно вытянул руку и, схватив ее за запястье, усадил обратно. И улыбнулся уже открыто, широко, не как нашкодивший кот, а как довольный жизнью мужчина, который и не думает скрывать от всех, что он доволен.

– После всего этого вы заслуживаете больше, чем просто чай. Вы согласны, мисс Лили?

Он не стал дожидаться ее ответа, он лишь отпустил ее руку и направился к столику на колесах, где сегодня опять была бутылка бренди и бокалы, а не чайный поднос.

– Я бы мог попросить вас доложить мне о том, чем вы занимались с Роуз сегодня, но я не стану этого делать, поскольку провел вторую половину дня с ней, – сказал Маркус, разливая бренди по бокалам. Затем он взял в каждую руку по бокалу и перенес их на письменный стол, за которым они работали. После этого он снова сел на прежнее место. – Так, может, мне следует перед вами отчитаться?

И снова он не стал дожидаться ответа.

– Мисс Роуз нравится гулять, и она считает, что по отношению к котам и кошкам, которые любят гулять не меньше людей, допущена несправедливость. Люди выводят на прогулку собак, а котов оставляют дома. Она предпочла бы, чтобы хозяева выводили на прогулку не только своих собак, но и кошек. Она, видите ли, больше любит котов, чем собак, – как бы между прочим заметил он. – Мы много не разговаривали – мисс Роуз, похоже, нравится гулять молча, – но мы чудно провели время. – Он пригубил бренди. – Я бы хотел снова взять ее на прогулку в следующий вторник, когда у вас будет свободный день. Я думаю, мы оба получим удовольствие от совместного времяпрепровождения.

Лили тоже сделала маленький глоток – на этот раз она знала, что жидкость обожжет горло, и вместо жжения почувствовала приятное тепло. Кажется, ей понравился и вкус тоже.

– Конечно, ваша светлость. На все ваша воля.

Маркус нахмурился и опустил бокал на стол.

– Послушайте, может, хватит уже всюду втыкать эту «вашу светлость»? Тем более что мы тут с вами одни, и нам не перед кем держать фасон. Я и так сыт по горло напоминаниями о моем титуле, якобы приподнимающем меня над всеми прочими смертными, и мне бы хотелось, чтобы хотя бы вы избавили меня от этого вездесущего лицемерия.

– Да, ваша… Да.

– Хорошо. Если вам необходимо как-то меня называть, вы всегда можете сказать: «Эй, вы», или «Эй, вы, там», или что-то в этом роде. Если в помещении кроме нас двоих никого нет, я, скорее всего, смогу определить, кому вы говорите.

– К кому вы обращаетесь, – на автомате поправила его Лили, словно говорила не с ним, а с его дочерью.

Он рассмеялся.

– Ну, конечно. Спасибо, – сказал он и поднял бокал. – За вас. – На этот раз он сделал большой глоток. Лили наблюдала за тем, как сокращаются мышцы его горла, когда он пьет.

– Мы с Роуз завтра идем в гости к Портерам, – напомнила ему Лили. – Вы не хотели составить нам компанию, насколько мне помнится. Но, может, вы передумали? Мисс Блейк будет вас там ждать, – добавила она с едва заметной насмешкой.

– Даже не знаю, как мне быть, – подражая голосу мисс Блейк, произнес Маркус и, улыбнувшись, продолжил уже своим нормальным голосом: – Нет, конечно, я не пойду. Передайте, пожалуйста, им всем от меня наилучшие пожелания. Я надеюсь, Роуз получит удовольствие от знакомства с детьми Портеров.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Мисс Роуз и мистер Сопелкин отлично ладят, но, общаясь только с котом, не научишься общаться с людьми, тем более когда ты – единственный ребенок в семье.

– Вы хотите сказать, что кот не может заменить человеку брата? Я с вами не соглашусь. Мистер Сопелкин, к примеру, гораздо лучше многих братьев. Он регулярно моется, мало разговаривает и занимает мало места.

– У вас есть братья, ваша?.. – Лили виновато улыбнулась.

Герцог покачал головой и допил свой бренди.

– Больше нет. Мой старший брат умер раньше, чем скончался прежний герцог Резерфорд. Ни сестер, ни младших братьев у меня никогда не было. Родители произвели на свет только нас двоих. Надо сказать, что я не помышлял о герцогском титуле. Меня к этому не готовили. Мой брат должен был наследовать отцовский титул, и отец готовил его к этому. И учил всему тому, что должен уметь помещик и граф. Мой брат недолго прожил после смерти отца. – Герцог задумчиво смотрел куда-то поверх ее головы и говорил безучастно, словно о посторонних людях. – А потом умер мой дядя, герцог Резерфорд, и титул перешел ко мне.

– Я тоже росла не в многодетной семье, – осторожно сказала Лили. – Но не припомню, чтобы я страдала из-за того, что мне не с кем играть. Книги заменили мне игры со сверстниками. – Она не стала рассказывать ему о том, что у нее была сестра, которой уже нет в живых. Ей не пришлось придумывать себе новую биографию: он ни о чем ее не спрашивал.

– Это многое объясняет, – проговорил герцог. – Я о вашей любви к чтению. Начитанность очень полезное качество для гувернантки, вы не находите? – Вопрос был чисто риторическим, и Лили это понимала. Герцог плеснул немного бренди себе в бокал, затем вернулся за ее бокалом и подлил и ей тоже. – Чем еще вы любите заниматься?

«Он не об этом тебя спрашивает», – строго отчитала себя девушка, почувствовав, что краснеет.

– Полагаю, в своих предпочтениях я ничем не отличаюсь от прочих незамужних девиц моего возраста.

– Вот поэтому я и задал вам этот вопрос. – Он вновь взял на вооружение раздраженный тон аристократа, уставшего мириться с тупостью плебеев. – Я не знаю, чем предпочитают заниматься незамужние девицы. А должен бы, раз мне предстоит жениться на одной из них и растить другую, вы не находите? И не говорите мне, – добавил он, погрозив ей пальцем, – что я могу и дальше пребывать в счастливом неведении, потому что герцог никому ничем не обязан. Неведение не делает мне чести, а упомянутым выше юным леди оно вообще способно причинить вред. – Герцог замолчал. Взгляд его вновь сделался отрешенным и грустным. – Я не тождественен своему титулу, если вы понимаете, о чем я, – вдруг сказал он без всякой связи с прежним своим вопросом, о котором он, похоже, успел позабыть. Лили благоразумно его не перебивала. – Я больше, чем мой титул, или меньше – зависит от точки зрения. Может, при других обстоятельствах я бы успел срастись со своим титулом и стал бы от него неотличим, но у меня другая история. Герцогом я стал совсем недавно и совершенно неожиданно – как я уже говорил. – Он покачал головой, словно хотел прочистить мозги и вспомнить что-то важное. Может, титул и появился у него сравнительно недавно, но манеру смотреть на всех свысока он приобрел задолго до того, как стал герцогом – это точно. Похоже, он всегда был таким, с самого рождения.

– Я люблю читать, – тихо произнесла Лили, отвечая на заданный им вопрос. – Я люблю наблюдать за людьми, за их жестами, за манерой говорить. Я люблю разгадывать ребусы и головоломки. Я не очень люблю играть на пианино, но слушать музыку люблю. Я думаю, мне бы понравилось путешествовать, если бы представилась такая возможность. – Закончив, она подняла на него глаза.

– Спасибо. – Голос его был так же тих, как и ее голос, и тон был так же серьезен. Благодарность его прозвучала вполне искренне.

Наступила пауза. Один удар сердца, второй. Словно время замерло и вместе с ними ждало, что произойдет в следующую секунду. Что она станет делать, если он ее поцелует? Но Лили знала, что она станет делать; она просто боялась себе в этом признаться.

К счастью или к несчастью, но он, похоже, не собирался ее целовать.

– Я бы попросил вас порекомендовать мне книги для прочтения, но, боюсь, мне ваши рекомендации еще долго не пригодятся. Для начала я должен проштудировать специальную литературу по агротехнике, экономике и прочим полезным наукам.

– Не все полезное должно быть скучным и наоборот, – философски заметила Лили и пригубила бренди. Она даже не пила, а просто смачивала губы, чтобы бокал ее не опустел даже в том случае, если они проговорят до утра.

Герцог встретил ее замечание усмешкой.

– Уверяю вас, среди этих книг нет ни одной интересной. По крайней мере, интересной для меня. Но раз уж я решил стать образцовым герцогом, мне придется их освоить. И еще, и тут я целиком полагаюсь на вас, – он отсалютовал бокалом и сделал большой глоток, – мне придется научиться вести себя с юными леди так, чтобы их не отпугнуть, а в случае заинтересованности с моей стороны деликатно дать леди понять, что я имею на нее виды.

Ему бы следовало предупредить ее о том, что работать придется с двойной нагрузкой, но как она может ему отказать после того, как он накупил ей нарядов на сумму, превышающую годовое жалованье? Но разве она так уж тяготится общением с ним? И потом, Лили не только учила его, она и сама у него училась. Но только куда заведут ее эти уроки? Он и так с каждым днем занимал все больше места в ее жизни, и что она будет делать, когда эта сказка закончится? Чем тогда заполнит образовавшуюся пустоту?

Герцог не должен злоупотреблять крепкими спиртными напитками в присутствии юных леди, подавая им тем самым дурной пример, а тем более поощрять их к употреблению крепких спиртных напитков.

Герцог не должен общаться со слугами (включая гувернанток и учителей его детей) в их внеслужебное время и по поводам, не имеющим отношения к их служебным обязанностям.

Герцог всегда должен быть одет соответственно статусу, элегантно и сдержанно, и не должен допускать небрежности в одежде даже в присутствии домашней прислуги.

Герцог не должен демонстрировать гостям своего дома скуку и раздражение, даже если гости вызывают в нем именно эти чувства.

Герцог не должен целовать юную леди без намерения взять ее в жены.