Утратив весь свой пыл, он отвернул к другой темпораме и скрылся за спинами сгрудившихся зрителей.

— Контролировать ему, видишь, нас надо, — успел шепнуть Лёшка, пока Вилли и Максимиллиан пробовали барьеры на прочность. — Куда тут сбежишь? Народу как на вокзале.

— А темпорама?

— Ш-ш-ш.

Максимиллиан обернулся.

— Alex, komm zu mir.

— Пошли, — сказал Лёшка.

Шагнув за другом, Димка сощурился на прожекторный свет. Ему показалось, в капле неподвижно висят какие-то сгустки.

— Alex, — сказал Максимиллиан, показывая на лоснящийся бок темпорамы. — Ich will, dass du auf zeitrahmen kommst.

— Jetzt? — спросил Лёшка.

— Ja, — кивнул Максимиллиан.

Мимо них прошла фрау с девочкой-подростком, глаза которой были вызывающе подкрашены, а рот густо обведён помадой. Косички. Чулки. На коротком пальто девочки Димка заметил криво пришитый лоскут с номером. Он подумал, что девочка из такого же приюта, как и он сам. А фрау, интересно, воспитательница или хозяйка?

— Дитмар! Димка! — позвал Лёшка.

— Что? — очнулся от созерцания девчонки Димка.

— Подсади! Толстый Макс хочет, чтоб я подполз к темпораме.

— Ага.

— Nein, nein.

Старик-распорядитель оказался тут как тут, поймал Лёшку, уже закинувшего ногу, за шкирку, а Димку за рукав и оттащил их от барьеров.

— Was machen sie da? — строго посмотрел он.

Максимиллиан захихикал.

— Nichts. Das sind nicht wir, sie sind es selbst.

— Сами! — фыркнул Лёшка. — Стали бы мы сами.

Старик подвигал бровями.

— Junge manner, soll ich ihnen von temporahmen erzahlen? (Молодые люди, хотите, чтобы я рассказал вам о темпорамах?)

Максимиллиан посмотрел на появившегося в зале унтерштурмфюрера и согласился. Вилли тоже был не против. А Лёшка с Димкой права голоса, конечно, не имели. Оказалось, впрочем, что старик, назвавшийся Карлом Хольмером, рассказывает просто и интересно. Можно даже заслушаться.

Димка, например, понял, что темпорама есть электромагнитный эффект, обнаруженный физиком Густавом Борнхаузеном. В мощном индукционном магнитном поле при определенных условиях формируется замкнутый контур, в котором атомы и фотоны выстраиваются в характерном порядке, как бы зависают без движения. При этом поддерживать их в таком состоянии можно бесконечно долго.

Кроме того, Густав Борнхаузен выяснил, что число позиций элементарных частиц конечно в силу того, что они занимают только те положения, которые когда-то уже занимали. Но основное открытие он сделал годом позже, когда экспериментировал с вращением магнитов и варьировал подаваемую на них силу тока.

Старик поднял вверх палец, призывая к вниманию. Слушали его уже человек десять. Лёшка незаметно ткнул Димку в бок: не пропусти ни слова! Словно это была шпионская информация.

В общем, началось всё так. Третьего октября сорокового года Густав Борнхаузен обнаружил, что при очередном запуске машины между разнесёнными алюминиево-кобальтовыми магнитами образовалось некое энергетическое поле в виде кокона, видимое по искажению воздуха. Регулируя мощность, Борнхаузен добился того, что поле загустело и утратило прозрачность.

Что же он увидел?

Он увидел себя! Как в зеркале. Только отражение это было неподвижным и, мало того, несколько отличалось от реального. Вглядываясь, Борнхаузен понял, что наблюдает себя годичной давности, склонившимся над одним из магнитов и закрепляющим контакт. Он мог пересчитать редеющие волоски на своей макушке и разобрать небрежные каракули в лежащем под рукой лабораторном журнале.

А потом Густав Борнхаузен потерял два пальца!

Как он умудрился это сделать? Он решил проверить, можно ли проникнуть в это поле. И хорошо, что его привычная осторожность не дала ему продержать руку там больше двух или трёх секунд. В результате, вытянув ладонь обратно, Густав Борнхаузен с изумлением обнаружил, что на его указательном и среднем пальцах отсутствуют по две, побывавших внутри кокона фаланги. Кожа вокруг них скукожилась, почернела, облезла, а в центре белела кость. Затем, с отсрочкой, пришла боль.

Так Густав Борнхаузен выяснил, что для любого живого существа погружение в темпораму, в этот статический временной срез чреват увечьями или даже смертью.

— Verstanden, kinder? — наклонился к мальчишкам старик.

И Димка, и Лёшка, и Вилли с Максимиллианом кивнули.

— Ja, — сказал старик, выпрямляясь и вытирая белоснежным платком шею, — niemand sollte sich dem funktionierenden temporahmen nahern (Да, никогда не приближайтесь к функционирующей темпораме).

Он посмотрел поверх собравшихся и продолжил.

В последующих опытах Борнхаузен обнаружил, что поле темпорамы отталкивает от себя любые предметы, кроме живой ткани.

Такое вот удивительное свойство.

А осенью сорок первого года у него появился человеческий материал, около ста пятидесяти военнопленных с востока, которых распоряжением рейхсфюрера СС и по просьбе рейхсминистра Руста ему выделили из лагеря в Бухенвальде вместе с двумя взводами охраны. И это сильно продвинуло исследования.

Регулируя мощность поля и скорость вращения магнитов, Борнхаузен выявил, что при определенных показателях человек может находиться в электромагнитном коконе темпорамы достаточно долгое время, около пяти минут, но организм его при этом подвергается ускоренному старению.

Все слухи о том, что Густав Борнхаузен однажды добился обратного, то есть, омолаживающего эффекта, увы, являются лишь слухами.

— Sind sie sicher? (Вы уверены?) — спросила какая-то фрау.

— Ja. Ich war sein zweiter assistent (Да. Я был вторым ассистентом), — ответил старик и провел ладонью по своим седым волосам. — Und nicht junger geworden (И не стал моложе).

Кто-то засмеялся.

— Он работал у него, — шепнул Лёшка.

— Я понял, — отозвался Димка.

Дальше старик рассказал, что расходный материал вышел быстро, буквально в течение года. Эффекты были замечательные. Подвергнутые нахождению в темпораме, стремительно росли ногти и волосы, вытягивались конечности, видоизменяли форму кожа и мышцы лица. При увеличенной мощности можно было даже наблюдать, как отслаивается мясо от костей, продавливается грудная клетка, как человеческое тело гниёт и рассыпается в прах. Увы, к началу сорок третьего года Густав Борнхаузен тяжело заболел, и исследования его затормозились. Кроме того, ни Шпеер, ни Руст не заинтересовались изобретением, поскольку фактической пользы от него было мало.

В последние месяцы перед смертью учёный занимался тем, что пытался экспериментально настроить темпораму так, чтобы она показывала определенные, заранее заданные место и время, варьируя показатели электромагнитного поля. В этом виделось ему истинное предназначение открытия — чтобы каждый человек мог заглянуть в прошлое, своё или чужое, и не иметь сомнений и неопределённости в том, что действительно происходило в решающие для цивилизации моменты.

Кое-что ему удалось.

Он обнаружил, что при повышении мощности поля темпорама показывает, застывая, все более отдалённые мгновения времени. Скоро Густав Борнхаузен получил статичный срез с одного из дней августа двадцать седьмого года, когда на месте лаборатории ещё стоял простой дом. Он увидел дату на отрывном календаре.

А затем с помощью магнитометра и самолично сконструированного детектора магнитных аномалий он произвёл замеры в Германии, Швеции и Франции и подготовил черновые расчёты по определению точек в пространстве с характерными возмущениями, под которые можно было бы откалибровать темпораму.

К сожалению, в августе сорок третьего года Густава Борнхаузена не стало, и весь груз доведения темпорам до ума упал на плечи тех, кто трудился с ним рядом. Впрочем, энтузиазм и этих людей быстро иссяк.

Они смогли разработать алгоритм, по которому поле темпорамы можно было синхронизировать с зафиксированными на местности возмущениями. Кто-то даже предположил, что в этих возмущениях находятся события, являющиеся судьбоносными или в какой-то мере влияющие на будущее, то есть, на то время, в котором сейчас находимся мы с вами.

И вот…

Старик во фрачной паре обернулся на ближнюю темпораму.

— Ich habe das haus in Frankfurt verkauft.

— Он продал дом, — шепнул Лёшка.

— Ага, — кивнул Димка.

Старик с большим трудом разместил несколько темпорам в Берлинском музее кайзера Фридриха. Каждая темпорама была настроена на определённое возмущение, и, надо признать, картины в них открывались величественные и зачастую трагические. Одна, показывающая гибель Публия Квинтилия Вара в Тевтобургском лесу, очень понравилась пришедшему полюбопытствовать фюреру.

"Вот она, мощь Германии! — в воодушевлении произнёс он. — Мы растоптали римские легионы, мы растоптали Францию, и также мы растопчем Советы!".

И распорядился поставить себе "тевтобургские" темпорамы в рейхсканцелярии и в Бергхофе.

После этого в интересах подрастающего поколения и для поднятия боевого духа нации было решено размещать темпорамы в музеях Германии и на оккупированных землях.

— Und ich habe das recht, eine kleine gebuhr zu sammeln (А у меня есть право на сбор небольшой платы), — улыбнулся старик. — Eine marke.

Кто-то захлопал.

— Nun aber…

Старик поманил к себе детей.

— Ich werde dich lehren beobachten im zeitrahmen.

Будто загипнотизированные, они подошли к нему все вчетвером. Старик поставил их у барьеров, каждого отдельно. Димка оказался на левом краю. Лёшка, кажется, на правом. От темпорамы веяло суховатым теплом и щекотало в носу. От стрекота чуть-чуть болели виски.

— Hinsehen!

Старик показал на переливающийся бок темпорамы.

— Stoppen sie einfach den blick.

Кто-то прошаркал за спиной у Димки. Видимо, тоже последовал стариковскому совету остановить взгляд на темпораме. От Димки до нее было не больше двух метров, бок ее круглился и нависал чуть сверху. Не успев сосредоточиться, он почувствовал шлепок по затылку.

— Hinsehen!

Старик, ухватив Димку за нижнюю челюсть, направил его взгляд. Пальцы больно прижали кожу.

Конечно, сначала Димка не увидел ничего. Но затем!

Оказалось, надо просто не следить за переливами и искрами, бегущими по поверхности огромной капли, а смотреть как бы внутрь, в одну точку. Тогда темпорама распахивалась перед глазами, будто цветочный бутон. Нет, по ощущениям это всё же было не совсем точно. Тебя как бы затягивало туда, мгновенно переносило к застывшему в пространстве мгновению.

— Oh, ich sehe es! — выдохнул справа Вилли.

— Ja, — произнёс кто-то над головой.

Темпорама показывала эпизод танкового боя. Один немецкий танк PzKpfw, "панцеркампфваген тип четыре". Один советский танк "Т-34".

Димка непроизвольно сжал кулаки.

"Т-34" горел. Он был повёрнут к зрителям боком, гусеницы взрывали заснеженную землю, закопчённая башня смотрела вправо, а панцеркрафтваген наползал на него, и дульный срез его орудия озарялся огненной вспышкой.

Был виден даже вылетевший снаряд, бронебойный, застывший в воздухе смертоносным чёрным шмелём в метре от соприкосновения с советской танковой бронёй.

На дальнем плане вздымались дымные султаны, в морозном небе висели точки самолётов, в стороне темнел лес.

Остановившееся время дышало боем, возможно, скоротечным или даже уже секунду или две назад закончившимся. Димке казалось, что он словно находится там, среди комьев земли, звеньев гусениц, в поднявшихся языках пламени.

Вмёрз.

— Wo ist das? — спросил женский голос.

— Unter dem Tichwin, — ответил старик. — Einundvierzigsten jahr, november.

Кто-то, покашляв, хрипло добавил:

— Ich erinnere mich. Schwere kampfe.

— Тихвин, — прошептал Димка.

Старик, присев, развернул его от темпорамы, от замерших в движении танков к себе.

— Was hast du gesehen? — поинтересовался он.

— Танки, — сказал Димка. И поправился: — Zwei Panzer.

— Gut.

Старик улыбнулся и потрепал его по щеке.

— Panzer sind unsinn (Танки — ерунда), — заявил Максимиллиан, отступив от барьера. — Gibt es hier einen luftkampf? (Есть здесь воздушный бой?)

— Zeitrahmen nummer drei, — ответил распорядитель.

Он показал на темпораму наискосок.

— Alex, bring mich (Алекс, неси меня), — сказал Максимиллиан и под смех публики напрыгнул на худенького Лёшку со спины.

— Oh, gutes Pferd! — сказал кто-то.

— Los, Los! — крикнул Максимиллиан.

Вокруг захохотали. Лёшка покачался на месте, кое-как подхватил ёрзающего на нём Максимиллиана под коленки, чтобы было удобнее, и пошёл сквозь расступающуюся толпу.

— Ditmar!

Вилли, повторяя за своим приятелем, облапил Димку за шею.

— Los! Du auch! — крикнул он ему в ухо. — Вези.

Снова грянул хохот.

— Harte russische Pferde!

Публика захлопала.

Вилли был куда легче Максимиллиана, и Димка в середине пути даже догнал Лёшку, тяжело ковыляющего с упитанным, улыбающимся грузом.

— Guten tag! — поздоровались друг с другом всадники.

Вежливые немецкие господа восьми и девяти лет.

— Zum temporahmen?

— Ja.

— Wirklich?

— Naturlich.

— Wir sind die ersten! — крикнул Вилли и ткнул Димку под рёбра.

Тому пришлось ускориться.

— Nein!

Димка успел искоса увидеть, как Максимиллиан яростно заколотил Лёшку по голове.

— Schneller! Was fur ein toter knebel! — приговаривал он.

Но Лёшка явно выбился из сил.

Капля темпорамы вспухла перед Димкой. Кто-то в серой военной форме посторонился, давая ему подскочить к барьерам.

— Всё!

Димка остановился, Вилли сполз с него и запрыгал, вздёрнув вверх руки.

— Wir haben gewonnen! (Мы выиграли!)

Стоящие рядом несколько офицеров (один — в кителе оберста) переглянулись и закивали друг другу. Но, видимо, чему-то своему.

Обернувшись, Димка увидел, что Лёшка лежит на полу, а Максимиллиан молча и сосредоточенно бьет его толстыми ногами. Его никто не останавливал. Женщина в драповом пальто сказала: "Warum hier?" и брезгливо отвернулась. Другие наоборот, обходя, приговаривали: