Арам с Макасой наградили добытого вепря прозвищем «лорд Кровавый Рог», и этот добрый малый угостил их на славу.

Макаса занялась разделкой туши, а Арам, выросший рядом с кузницей, набрал дров и развел небольшой костерок. Затем он отправился на поиски воды, отыскал неподалеку еще один ручеек, напился, еще раз умылся, еще раз напился и наполнил обе фляги.

К ночи заметно похолодало, но они с удобством расположились у огня и наелись до отвала. Арам расслабился и блаженно растянулся на траве, заложив руки за голову, закрыв глаза и сыто улыбаясь. Но, пнув юнгу в бедро, чтобы обратить на себя внимание, Макаса напомнила ему, что нужно держаться настороже: вокруг множество хищников, не говоря уж об ограх.

Однако, своими руками убив дичь на ужин, Макаса пришла в необычайно хорошее настроение. Нет, это не превратило ее в блестящую собеседницу, но все же заставило поддаться атмосфере довольства и неги, что, на взгляд Арама, оказалось значительно лучше ее обычной манеры держаться.

Он вынул блокнот и принялся точить ножом угольный карандаш. Некоторое время Макаса молча наблюдала за его работой. Она так долго ждала, прежде чем сказать свое обычное «лучше и не думай помещать меня в эту треклятую книжонку», что Арам едва не забыл ответить. Вовремя откликнувшись своим обычным «обещаю, что не стану рисовать тебя, пока сама не попросишь», он принялся по памяти набрасывать портрет отца.

Задача оказалась нелегкой. Немного помог плащ. Натянув его на голову, Арам глубоко вдохнул и, пожалуй, сумел вообразить, что вокруг пахнет отцом. Но, несмотря на все усилия, ничего не получилось.

«Ну, разве это отцовский нос? И улыбался Грейдон совсем не так».

Вглядевшись в набросок, Арам нахмурился. Черты отца уже поблекли в памяти, а ведь прошло всего четыре дня. А что он вспомнит о Грейдоне Торне через месяц? А когда вернется домой, в Приозерье? Не превратится ли отец в ту же неясную тень, какой он был для сына еще шесть месяцев назад?

Шесть месяцев назад Араму велели уложить брата с сестрой спать. Селия раскапризничалась. Каждый раз, едва он собирался покинуть ее комнату, она просила:

– Не уходи, Арам!

Арам оставался с сестрой, пока ее не сморил сон, и потому вернулся в гостиную, к домашнему очагу, только через час. Здесь он обнаружил мать, Робба и Грейдона за тихим разговором. За разговором о нем.

Заметив Арама, Сейя легонько тронула обоих мужчин за плечи, и разговор стих.

Грейдон тут же поднялся.

– Я буду в таверне, – сказал он.

Никто даже не попытался убедить его заночевать в доме Глэйда.

Грейдон обратился к бывшей жене:

– Подумай об этом. Я вернусь утром.

Не сказав больше ни слова, он вышел.

– Подумай о чем? – спросил Арам.

– Завтра он отправляется в порт Штормграда, – сказала мать.

Арам помрачнел.

– Ну что ж, он и так пробыл здесь целый день.

– Он хочет, чтобы ты поехал с ним.

– Что?

– Он хочет взять тебя в свою команду на год, – пояснил Робб.

Сердце Арама затрепетало. Перед мысленным взором вдруг пронеслись все его детские мечты о море. Сколько лет он мечтал именно об этом! Отправиться в плавание с Грейдоном Торном! Открыть для себя необъятные просторы всего Азерота!

Но все эти детские мечты тут же показались ему глупыми и незрелыми. Безответственными. Безответственными, как сам Грейдон Торн. Как человек, способный уйти в море, бросив жену и ребенка без денег, без заботы, без хоть каких-то вестей о себе. Нет, не таким хотел бы стать Арамар Торн. И, кстати, если Грейдон действительно хочет взять Арама с собой, почему он сам не спросил об этом сына?

Только тут Арам осознал, что родители молча смотрят на него. Смотрят и ждут ответа.

– Мне он об этом не сказал ни слова, – ответил он наконец.

– Вначале он хотел убедиться, что мы разрешим, – объяснила мать.

Робб закатил глаза.

– Что я разрешу, – призналась Сейя.

– Ну что ж, ответьте ему: нет, – быстро сказал Арам.

– Почему? – едва ли не хором спросили Сейя и Робб.

– Потому, что… Потому, что я в обучении у кузнеца.

– От этого мы тебя можем освободить, – криво улыбнулся Робб. – С этим кузнецом я хорошо знаком.

– Тогда скажите, что я не поеду, потому что совсем не знаю его. Потому, что не хочу никуда ехать. Не хочу расставаться ни с вами, ни с Робертсоном, ни с Селией. Кроме того, я люблю Приозерье. Здесь мой дом. Я не моряк. Я – кузнец.

Сейя с Роббом рассеянно закивали, и Арам подумал, что дело решено. Но не тут-то было.

– Он вернется утром, – сказал Робб. – Тебе не обязательно решать прямо сейчас.

– Может, что-то и изменилось бы, если бы он остался здесь на какое-то время, – ответил Арам. – Но за одну ночь мое мнение о нем не изменится. Он бросил нас. Я ему не верю. Он мне не нравится. Лучше бы он остался мертвым.

Сейя прикусила губу.

Робб укоризненно покачал головой:

– Не нужно так говорить, мальчик мой.

– Хорошо. Простите. Но уж как есть, так есть.

Это была одна из любимых прописных истин Робба, и с ее помощью Арам надеялся выиграть пару очков.

– Отправляйся спать, – раздраженно велел Робб.

Арам обнял Чумаза и потащил пса с собой в постель. Через несколько минут родители ушли к себе в спальню, примыкавшую к комнате, которую Арам делил с братом. Робб с Сейей проговорили до поздней ночи. Арам не мог разобрать их слов, но слышал, как мать плачет, а Робб пытается успокоить ее. Подумав, что в ее слезах виноват Грейдон Торн, он разозлился на этого человека. Разозлился сильнее прежнего. Арам был уверен, что не сможет уснуть, но мерное сопение Чумаза под боком постепенно убаюкало его, и он задремал…

«Лучше бы он остался мертвым…» Неужто он в самом деле так и сказал?

От этой мысли сердце в груди будто рассыпалось прахом.

Вот и говори после этого о нелепостях… Собственные чувства к Грейдону Торну, метавшиеся из крайности в крайность – вот что действительно казалось Араму нелепым и даже ненормальным. Но уж как есть, так есть. Арам тосковал по отцу. Он чувствовал, что виноват перед ним – и в том, что бросил его на погибель, и в том, что вырвал из блокнота его портрет, и во всех жестоких-жестоких словах и мыслях… Чувство вины обрушилось на Арама, словно морские волны на прибрежные скалы Фераласа.

– Боги мои, ну и паршивец же я, – проговорил Арам.

Брови Макасы удивленно приподнялись, и он с запозданием понял, что сказал это вслух.

– Ты только сейчас это понял? – довольно проворчала она.

– Честно говоря, да.

Этот ответ удивил ее. Она села и закусила губу. Этот непроизвольный жест поразил Арама до глубины души – и не только потому, что эта женщина, казалось бы, напрочь лишенная чего-либо, хоть немного похожего на материнские чувства, сейчас так напоминала его мать. Поразительнее всего была отразившаяся в прикушенной губе неуверенность.

– Он был далек от совершенства, – заговорила Макаса. – Но он… любил тебя.

Казалось, слово «любил», произнесенное вслух, оставило неприятный привкус на ее языке, но она продолжала:

– Ты был единственным, что для него имело значение.

– Неправда, – автоматически вскинулся Арам, но тут же смягчился. – То есть, я был не единственным из того, что для него имело значение. Было что-то еще.

Макаса хотела возразить, но он остановил ее и продолжал:

– Было что-то еще. Он сам сказал. Только не удосужился рассказать, что это. А потом стало слишком поздно. И теперь мы, скорее всего, никогда этого не узнаем.

Макаса согласно кивнула.

– Но вот в чем штука, – продолжал Арам. – Я всегда делал вид, будто ничего для него не значу, раз у него есть в жизни еще что-то важное. Я знал, что это неправда. Всегда знал. Но…

– Но, боги мои, ну и паршивец же ты.

Арам пожал плечами, неохотно соглашаясь с ней.

Некоторое время они молчали.

Арам наблюдал за Макасой. Она обратилась мыслями внутрь себя и от этого будто стала моложе. Сейчас девушка выглядела ровно на столько, сколько ей было на самом деле. А было ей всего семнадцать, хоть и держалась она, как тридцатилетняя. Обычно ее безупречная компетентность и раздражительный нрав придавали этой иллюзии достоверность. Обычно – но только не сейчас.

– Ты любила его, – сказал он.

– Что? – неожиданно яростно рявкнула Макаса.

Вскочив на ноги, она выдернула из земли гарпун, будто собираясь проткнуть Арама насквозь.

– Прости. Это был вопрос. Любила ли ты его?

Перехватив гарпун, Макаса с силой стиснула древко оружия. Когда она заговорила вновь, Арам подумал, что у нее пересохло в горле.

– Я уважала его, – прохрипела девушка. – И очень хотела заслужить его уважение.

«Да, это правда, – подумал Арам. – Но не вся правда. Она поклялась, что обязана ему жизнью, но надеялась, что это осталось в прошлом. Это она признала сама».

Остальное теперь казалось очевидным – настолько очевидным, что Арам не понимал, отчего не заметил этого с самого начала.

«За два года на борту, рядом с Грейдоном Торном, Макаса полюбила его, как отца. Это точно. Я был его сыном, а она – быть может, сама не понимая того – хотела быть его дочерью. Это было одной из причин, отчего мы с ней не ужились и не сможем ужиться никогда. Я появился на борту и занял ее место. Неважно, что мне этого вовсе не хотелось. И что я не заслуживал этого».

– Да, я действительно многое значил для него, – сказал он. – Теперь я понял это.

– Поздновато.

Вновь бросив на него сердитый взгляд, Макаса уставилась в огонь.

– Это непросто было понять, – объяснил Арам. – Ведь, что бы я для него ни значил, он высоко ценил тебя.

Макаса вскинула на него испытующий взгляд. Но это испытание Арам прошел легко: он совершенно искренне верил, что Грейдон ценил Макасу выше любого другого человека во всем Азероте.

– Ложись, поспи, – непривычно мягко сказала Макаса. И добавила – строже, в своей обычной манере: – Встаем с рассветом и выступаем.

Отложив завершение рисунка до лучших времен, Арам спрятал карандаш и блокнот.