– Меня не заботят поэмы провидцев, – сказала она, произнося слова через вокализатор, образованный ее сомкнутыми золотыми зубами, сваренными воедино. При каждом звуке сквозь этот металлический сплав пробивались проблески бледного света. – Или основания воинов для мести. Флот готов, так что флот выступит. У нас есть свидетельства того, что за время нашего отсутствия в Основном Материуме марсианский Механикум разработал новые чудеса. Мы должны завладеть образцами этих сокровищ, разобрать их, воссоздать и употребить знание об их конструкции и возможностях себе на пользу.

Я рубанул рукой по воздуху, прерывая все это.

– Кераксия, при всем уважении… Эзекиль, расскажи нам то, что мы пришли узнать. Расскажи, что тебя пожирает, и что имеет в виду эта провидица, когда говорит, что судьба связана с клинком не добытого меча.

– Как всегда, Хайон, – произнес он с утомленной улыбкой. – Мой убийца и мой обвинитель.

– Я тот, кем я тебе нужен, брат.

Он встретился со мной взглядом, утвердительно кивнул, а затем, наконец, рассказал нам.

Виндикта

Не стану приводить каждое слово, прозвучавшее в Эзекарионе на той встрече. Многое вам и без того известно, а остальное вы наверняка додумали.

Достаточно сказать, что мы говорили о нашептываниях варпа и том, как они давили на его разум. Говорили мы и о создании, вопящем в эфирных волнах – создании, именовавшем себя Драх`ниен. Существованию этой чудовищной и лживой сущности еще найдется место в предстоящем рассказе, но, по правде говоря, не это было сутью нашего собрания.

В первую очередь мы говорили о грядущей войне и причинах ее вести. Так бывало всегда, даже в Древнем Мире, когда человечество было приковано к поверхности Терры, а в битвах сражались при помощи копий и щитов, ездовых зверей и деревянных кораблей. Полководцы всегда учитывали понятие казус белли, повод объявить войну. Мы планировали не просто рейд с целью потревожить границы Империума. Это должно было стать громким кличем, созывающем союзников и предупреждающим врагов.

Это должно было стать объявлением Долгой Войны.

И здесь, мои тюремщики-инквизиторы, нам необходимо поговорить о масштабах.

Некоторые в Легионах, а также авторы тех немногих имперских текстов, существование которых разрешено, утверждают, будто весь поход был устроен лишь ради того, чтобы Абаддон смог заполучить свой меч. Это наглая ложь. Из открывающегося Ока предстояло хлынуть сотням тысяч легионеров, перед которыми шел бы вал из миллионов мутантов, людей и демонов. Большинство из них ничего тогда не знали о Драх`ниене, и большинство не знает и ныне. Они живут своей жизнью – жалкой и заторможенной, какой только и бывает подобное существование.

Разумеется, у фальшивой монеты есть и обратная сторона. Есть те, кто верит, что мы хотели устремиться вперед и взять Терру при первом же порыве войны. Столь поразительное невежество – это чистейшее и оскорбительнейшее безумие.

Путь к Терре – это последовательность самых трудных и невозможных битв, какие только возможно представить. Войны выигрываются не одним сражением, а постепенно: кампания за кампанией, город за городом, флот за флотом, мир за миром. Даже если бы могли принести свой гнев на Терру одним ударом, какой с этого вышел бы прок? Остальной Империум остался бы непокоренным и обрушился бы на Терру, чтобы перерезать нам глотки, пока мы отмечали бы свой скоротечный триумф.

У Гора Луперкаля была половина сил Империума, но в своем заблуждении он все равно не смог захватить Тронный Мир. У нас есть лишь толика толики тех галактических воинств. Гор начинал – и проиграл – имея больше, чем мы когда-либо смогли бы собрать. Последствия восстания сотрясли Империум, но и нас тоже. И пока он силился оправиться в последующие тысячелетия, то же самое делали и мы.

При всем том, в чем Легионы сильнее прежних нас – наличие демонических машин, союзников-Нерожденных и мириада даров наших злобных Богов – есть вдвое больше того, в чем мы слабее. Больше нет линий снабжения, из-за чего орудиям не хватает боеприпасов, а на наших боевых кораблях хранится меньше запасов энергии и ресурсов. Мало какие группировки в силах присвоить себе технику с крейсера Механикума или мир-кузницу внутри Ока, а способные на такое должны постоянно сражаться, что защитить это от соперников. В варпе рабы умирают или сходят с ума так же легко, как дышат. Ветры варпа рассеивают целые флотилии, поскольку пространство Ока куда менее стабильно, чем материальный мир. Корабли гибнут от жажды, лишившись топлива и оставшись обездвиженными в темной пустоте, где оказываются забыты или поглощены, став частью макроагломерации космического скитальца.

Группировки бьются между собой за амуницию, территорию, трофеи, даже за чистую воду. Чемпионы, возвысившиеся на замену своим повелителям-военачальникам, ведут поединки или скатываются до предательства, чтобы подняться выше своего предыдущего положения. В Оке нет настоящего земледелия, миры-житницы не дают припасов для жизненных нужд. Целые планеты и флоты выживают на плоти и костях непогребенных мертвецов, порченых варпом кореньях чужеродных растений или же жирных телах поголовья мутантов. Командиры и вожаки группировок, даже происходящие из одного Легиона, ведут друг с другом войну из гордыни или ради власти, или же чтобы заслужить столь мимолетную милость и опасное благословение непредсказуемых Богов.

Хуже всего то, что набор новобранцев является для Девяти Легионов дьявольски сложным делом. У нас нет никаких надежных ресурсов, с помощью которых мы раньше восполняли свою численность и сохраняли генетический род. Я даже примерно не могу подсчитать количество легионеров-«полукровок», появившихся на свет после Ереси и сотворенных из геносемени, которое награбили у орденов Космического Десанта, верных Золотому Трону.

И все это перед долгим и сложным путешествием с целью вырваться из хватки Ока, которое, как я уже подчеркивал, является как нашим убежищем, так и тюрьмой и карой за неудачу. Именно на границах Ока шторм бушует сильнее всего. Эти волны пожинают урожай, разрывая на части корабли, пытающиеся выйти наружу. Думаете, мы не пытались? Нет более быстрого способа лишиться звездолетов, чем бросить их к краю Великого Ока.

Возможно, излагая все эти истины, я рисую неприятную картину. Мы настолько сильнее, чем были, но и настолько слабее. Наше стремление к цели столь пылко и чисто, но нас отягощают обнищание, вероломство и отчаяние.

Я не стану лгать даже здесь, поскольку от обмана не будет проку. В истории Черного Легиона есть своя доля позора и горечи наравне с триумфами, за которые мы цепляемся с такой гордостью. Некоторые из имперских ученых не могут представить, почему мы до сих пор не одержали победу. Другие не видят в нашем будущем ничего, кроме поражения. Явной правды нет. Все это дым и зеркала, иллюзия и морок.

Из той судьбоносной ночи, когда Абаддон рассказал, что за грезы докучают его разуму, самым важным для меня является не собрание Эзекариона. Это случилось после, когда военачальники нашего безымянного Легиона вернулись на свои корабли, и рядом с Абаддоном остался только я. Отпустили даже Мориану. Похоже было, что после общего затворничества Абаддон более в ней не нуждался. По крайней мере, пока что.

– Хайон, – произнес он, когда остальные ушли, – когда мы в последний раз спарринговали?

Это было очень давно. По правде сказать, несколько лет назад. Часто мое место было вдали от Эзекариона и пепельных мертвецов, которыми я формально командовал. Мое место оказывалось в точке, которую Эзекиль указывал на туманной и переменчивой звездной карте со словами, что ему нужна чья-то смерть.

Мы вели поединок с включенными мечами. Силовые поля гремели и шипели при каждом столкновении клинков. Ареной для нас стал Двор Луперкаля, и мы несколько часов бились под пыльным бременем неудавшегося восстания Гора.

Эзекиль – варвар. Убийца. В бою он несравненный воин, но его мощь заключается в личной силе, в непрерывной ожесточенности натиска. При встрече с ним на поле боя без сомнения понимаешь, что твоя жизнь закончится, если ты встанешь против него. Он не сражается, просто убивает. Это не значит, что он не искусен. У него величайший талант, нечеловеческая концентрация и сверхъестественная скорость. Он – смертоносная стихия, его оружие никогда не стоит на месте, взгляд не теряет бдительности, он замечает каждое движение и напряжение мышц противника.

В минувшие эпохи его называли бы королем-воином – одним из тех монархов Бронзового Века, которые не управляли войной издалека или же участвовали только в утомительно благородных поединках, а сражались на передовой и вдохновляли своих людей среди хаоса стен щитов.

Вне пекла битвы, как бы он ни тренировался, ему не хватает той глубины жестокости и злобы, которая делает его столь грозным в настоящей войне. Ему совершенно по силам тренировочные дуэли на мечах, однако это никогда не являлось его талантом. Любой из Эзекариона, будучи на пике формы, мог сравняться с ним на клинках. Телемахон и Вортигерн могли его победить сравнительно легко.

Мы бились наедине. Мерцающие сполохи задетых силовых полей освещали наши доспехи. Знамена над нами вспыхивали, словно в грозу. Они слегка покачивались на фальшивом ветру от порывов воздуха, вытесняемого сшибающимися клинками.

Странно мысленно возвращаться к тому, каким он был тогда, еще до того, как Пантеон осыпал его одним благословением за другим. Когда он был просто Эзекилем, моим братом и признанным повелителем, а не Магистром Войны Абаддоном, Избранником Богов. По прошествии некоторого времени я уже едва мог стоять рядом с ним – его постоянно омывала колышущаяся субстанция душ, пропитывающая его и восстанавливающая силы, а сам варп порождал хор, возвещающий о каждом его движении. Он уже не мог заворчать без того, чтобы не попятились даже самые приближенные к нему воины, или же кивнуть головой без одобрительного вопля тысяч демонов.

Но еще не тогда. Я видел силуэты нерожденных демонов, пытающихся появиться на свет через его ауру и кормящихся его ненавистью, и видел, как варп сосредотачивается вокруг него, словно он был неким центром, однако подобное происходит со многими значимыми персонами внутри Ока. Тогда я еще не знал, что становлюсь свидетелем лишь жалкой толики его будущего величия.

Пока мы вели поединок, к нам присоединились еще двое. Первой была Нефертари – я ощущал, что она наблюдает за нами, сидя среди сводчатых перекрытий. Ей не следовало здесь находиться, но Абаддон, также почувствовав чужую, лишь скривил губы и никак более не отреагировал. Вторым был Нагваль, возникший из тени и следивший за схваткой горящими белыми глазами.

Хозяин, – приветствовал он меня. Я мог лишь отправить в ответ краткий подтверждающий импульс. Мое лицо блестело от пота. В глазах плясали размазанные остаточные вспышки, смешивающиеся с трескучими молниями от двух сходящихся клинков.

– Нагваль, – поприветствовал мою рысь Абаддон, неровно дыша от напряжения боя. Рысь зевнула в ответ.

Ты не должен быть здесь, Нагваль, – передал я.

Холодная Охотница здесь.

Абаддон почувствовал, что я отвлекся, и сделал колющий выпад понизу. Я едва отвел его, плашмя ударив клинком по его оружию и отклонив его вбок в последний момент.

Здесь, – согласился я. Но у Нефертари, по крайней мере, хватает ума не показываться на глаза.

Сражаясь, Абаддон все время держал Коготь опущенным и отведенным назад, зная, что тому не место на спарринге, а кроме того – что при чрезмерном приближении к этому оружию мое психическое чутье терзали кровавые отголоски. Как бы я ни привык за прошедшие годы выдерживать давление от его близости, но, прищурив глаза, до сих пор видел дымку отзвуков смерти, окружавшую кривые лезвия. Эта пелена психической силы привлекала бессчетное множество неоформившихся демонических тварей. Их я тоже мог видеть, сконцентрировавшись. Они молились оружию. Любяще нашептывали ему, издавая нечеловеческое хвалебное бормотание о том, сколько всего оно способно сделать, чтобы изменить пути будущего. Они пели свои визгливые и завывающие песни, благодаря за все, что оно совершило, чертя тропы прошлого. Пленительный и отвратительный, Коготь во множестве отношений был пробой того, чему предстояло случиться, когда Абаддон взял себе Драх`ниен.

Даже отвлекаясь, я брал верх. Необходимость отводить Коготь вниз и назад нарушала его равновесие, пусть даже терминаторская броня и делала его физическую мощь куда больше моей. Мне приходилось держать Сакраментум обеими руками, поскольку только так можно было принимать тяжелые удары, усиленные его огромным доспехом.

– Мориана, – произнес он, когда наши клинки со скрежетом разошлись, и с обоих мечей на палубу посыпался дождь искр. – Ты ей не доверяешь.

– Я не доверяю никому из провидцев, – заметил я.

– Нет? – он подался назад, поднимая клинок в положение «к бою». – Ты доверяешь Ашур-Каю.

Это было спорное утверждение. Я точно не верил в его пророчества, поскольку не верил ни в какие пророчества, но не хотел ввязываться в этот спор. Я знал, зачем он задержал меня здесь, и Мориана была тут не при чем.

– Тебе следовало убить Даравека, – сказал он в ответ на мое молчание.

Ах да. Вот и оно. Наконец-то наказание.

Я никогда не обманывал себя насчет того, что могу искупить вину исключительно выполнив тривиальное задание отправиться на Маэлеум, чтобы проверить флуктуацию телеметрии. Возвращение со свидетельством существования Черных Храмовников и даже привод в наш круг Морианы никак не извиняло прочих моих неудач.

На очень краткий миг я задался вопросом, намерен ли он убить меня. На протяжении нескольких ударов сердца, пока наши клинки взвизгивали и гремели, это представлялось вероятным. Поступил бы он так, скажи ему Мориана, что это необходимо, чтобы обеспечить ее туманное будущее? Этого я не знал.

Стал ли я вкладывать чуть больше силы в свои удары, когда он напомнил мне, что Даравек еще жив? Возможно. Возможно, стал. Впрочем, я ничего не сказал. Сказать было нечего. Я не собирался ни отрицать провал, ни оправдываться за него.