– Говори, – велел ей Абаддон, качнув Когтем.

Мориана заговорила. Она поведала моим собравшимся братьям и сестрам то, что уже рассказывала мне, Амураэлю и Телемахону на планете-кладбище XVI Легиона.

Там, на Маэлеуме, она назвалась провидицей. Кроме того, она поклялась, что предвидела наше появление в гробнице Гора.

Мориана к тому моменту провела на Маэлеуме уже некоторое время, привлеченная его духовной значимостью и местом на перекрестках судеб. По ее утверждению, она ничего не знала об упавшем корабле Черных Храмовников, и при этом заявлении ее аура замерцала от правды. Так же мало ей было известно и об этих воинах в черном, но она уклонилась от нашего раздражения, настаивая, что может поведать куда более заслуживающие этого истории.

Мы разрешили ей говорить. Говоря, она вывела нас из крипты обратно на усеянную обломками поверхность и повела вглубь пустоши из бескрайних ржавых площадок. Все это время она рассказывала о том, как грезы привели ее сперва в само Око, а затем на Маэлеум.

– Я несу Абаддону предостережение о его сопернике в борьбе за трон по имени Тагус Даравек. Кроме того, у меня есть вести об Империуме, каков он теперь, а не о той империи, которую вы некогда знали.

Мы сразу же заподозрили обман, но как могли мы устоять перед таким знанием? Она ответила на наши вопросы – на некоторые ясно, на некоторые уклончиво.

Тот Империум, о котором она говорила, показался нам невозможным. За столетия, прошедшие с тех пор, как мы зажгли небо над Имперским Дворцом, наши имена и свершения не просто ушли в глубины истории, но еще и все сильнее переплетались с мифологией.

Информация о восстании – она назвала тот конфликт «Ересью Гора», и именно тогда я впервые услышал эти слова – становилась все более закрытой и охраняемой. Имперские власти извратили события войны, как только вообще узнали о них, и все чаще факты подавлялись при помощи санкций и даже казней. Миры, которые считались слишком запятнанными истиной, провозглашались запретной территорией, на них налагали торговую и транспортную блокаду, удаляли с астрокарт и отсекали от астропатической связи, пока не сменялось несколько поколений. Некоторые даже зачищали от жизни и заново заселяли порциями колонистов и странствующими обществами паломников.

Надежда и амбиции более не были в ходу у человечества. В эпоху распространения мира правда обращалась в легенду. Народ империи человечества облек свою преданность в эмоциональную приверженность молитвам и долгу, а армии Империума забыли, что когда-то воевали друг с другом, и вместо этого обратили оружие вовне – против рас ксеносов, которые вернули свои территории, когда провалившийся Великий крестовый поход перетек в гражданскую войну.

Я слушал в полном изумлении. Ничто в дымке ее ауры не выдавало никакого обмана. Если уж на то пошло, казалось, что она тщательно подбирает слова, опасаясь чрезмерно поразить нас или вызвать недоверие. Мне ничего так не хотелось, как разорвать ее разум на части, выискивая в воспоминаниях все, что она видела и чувствовала в этом новом Империуме. Единственное, что меня остановило – обычная осторожность. Она непреклонно настаивала, что должна встретиться с Абаддоном, а я и сам знал, что моему повелителю необходимо увидеть эту гостью.

Мориана продолжала говорить. Целые миры преображались, континенты превращались в кладбища и некрополи, поминая не убитых с какой-либо из сторон почти забытой войны, а не столь давних мертвецов последних нескольких столетий – невинных мучеников из праведной паствы Бога-Императора.

Бога-Императора.

Бога-Императора.

Невозможно выразить, какой эффект эти слова произвели на меня. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы объяснить, но знаю – любое объяснение неправильно, поскольку не существует словесного мастерства, способного по-настоящему облечь в форму то впечатление, которое я испытал, когда впервые услышал этот титул.

– Бог-Император, – снова произнесла Мориана, когда Амураэль попросил ее повторить. Он остановился, будто громом пораженный. Его мысли стали настолько ядовито-гнилостными, что я ощутил, как они давят на мои чувства.

Телемахон пребывал в исступлении и оглушительно хохотал в небо. Вызвавшее эйфорию открытие до такой степени захватило его, что мне подумалось, не откажут ли оба его сердца. Если вам доводилось ходить по залам дома умалишенных, то вы знаете этот смех. Это уже не радость, не душевный подъем. Это высвобождение, когда на задворках разума прорывается плотина, позволяя безумию изливаться наружу, чтобы мозг не утонул в отраве.

Бог-Император. Я попытался повторить слова Морианы, однако мой рот отказывался складывать их. Я и сам смеялся.

Телемахон едва мог дышать. Из вокализатора его лицевого щитка раздавался скрежещущий смех – хриплый и булькающий, словно он порвал что-то в горле. Амураэль тупо стоял на месте, пытаясь переварить услышанное. Пытаясь и терпя неудачу.

Но Мориана еще далеко не закончила. Она продолжила говорить, рассказывая нам о Культе Императора-Спасителя, возникшего в сумятице после восстания. Возвышение этого культа становилось обычным делом на бесчисленных мирах, волна новой веры поглощала целые системы. Император, чтимый как источник Астрономикона, позволял путешествовать между разрозненными планетами человечества. Император, Повелитель Человечества, Погибель Чужих, единственное истинное божество.

Бог.

Они верили, что Император – бог.

Она еще не успела добавить ни слова, а я уже понял, как и почему так случилось. Это произошло, как происходит всегда, о чем вам может сообщить любой знаток истории своего вида – произошло потому, что беспомощные массы были напуганы, а власть имущим хотелось обладать безраздельным контролем. Все религии возвышаются по одним и тем же причинам: низшие слои общества жаждут ответов и комфорта, нуждаясь в вознаграждении после смерти, которое бы оправдало их суровую и тоскливую жизнь. И их правители, чтобы предотвратить выступления в поисках лучшего существования, учреждают вероучение, которое держит массы в послушании и покорности.

Кротость, смирение, подчинение… Вот какие добродетели должны воплощать собой угнетенные, стремясь к высшему благу или последующей награде.

Выступление против господствующей веры становится уже не просто философией, а ересью. Ересью, заслуживающей казни. Так сильные и контролируют слабых.

– Бог-Император, – наконец удалось выговорить мне. Впоследствии в своей жизни я много раз проклинал этот титул или кривился, когда слышал, как его выкрикивают Его невежественные последователи. Но в тот день, будь я проклят за мою наивность, я смеялся вместе с Телемахоном. Жестокое, презрительное веселье – не радость победителя, а мрачное удовольствие побежденного. Этот смех очищал, словно спадал некомфортный покров кожи.

– Большая часть Империума уже внимает слову этой секты как проповеди, – продолжала Мориана. – Церковь Императора-Спасителя распространилась куда шире и пустила корни куда глубже, чем мелкие культы, расцветавшие во время вашего восстания. В сравнении с верованиями, которыми ныне охвачен Империум, «Лектицио Дивинитатус» – все равно что детский ночник рядом с солнцем.

По прошествии всех этих тысяч лет – посреди периода, который ученые называют Темным Тысячелетием – Экклезиархия держит весь Империум нерушимой хваткой. Мориана говорила об ее возвышении как о неизбежном явлении еще за несколько веков до того, как ее формально и окончательно приняли в виде Имперского Кредо – станового хребта Адептус Министорум, государственной религии Империума Людей.

И все это, все, основывалось на тех самых верованиях, которые Император стремился уничтожить.

И как Императора предали его сыновья, так предала глупца и его собственная империя. Слепой и неуправляемый без правящего им монарха, Империум скатывался к суевериям и полуправде. Неудивительно, что мы уже практически стали мифами.

– Несущие Слово победили, – Телемахон стоял в пыли на четвереньках, из его неподвижного серебряного рта текла кровь. Он смеялся и задыхался, изрыгал рвоту и снова смеялся, говоря в промежутках между мучительными вдохами и бурными спазмами. – Несущие Слово победили. Они едят грязь и пьют свой позор. Распевают окровавленными губами молитвы нежеланной истине. Они потеряли все. И все-таки они победили.

– Я сражался не за замысел Несущих Слово, – огрызнулся Амураэль. – И никто из нас не сражался. Наши идеалы были выше и достойнее, чем педантичное богословие.

Он поглядел меня, словно ожидал поддержки. Я не мог ее выказать. В самом деле, о каких идеалах мог я заявить? Я сражался в восстании, поскольку выбирать не приходилось. Волки разорили Просперо и лишили нас выбора. Я воевал на Терре, потому что мою сторону избрали за меня.

– А ты? – спросил я у Морианы. – Ты старше твоей физической формы. Твоя душа гораздо древнее твоей плоти. Ты прожила в этом новом Империуме сотни лет, не правда ли? Так во что же веришь ты?

Она уставилась меня, оценивая по каким-то неозвученным критериям. По вспышкам короны ее ауры я знал, что мои слова удивили ее. Я чувствовал движение ее мыслей, следующих в этом новом направлении.

– Я верила в то же самое, – призналась она. – Многие годы я верила, что Он бог. И сама служила распространению этой веры.

По ту сторону ее глаз медленно закружились образы воспоминаний. Они еще не успели раскрыться, а она уже каким-то образом ощутила, что я смотрю внутрь ее головы. Мое шестое чувство заволокла стена тумана. Мне не доводилось встречать других смертных, способных защищаться с такой быстротой и легкостью, однако увиденного было достаточно, чтобы подтвердить мои подозрения.

– Ты до сих пор в это веришь.

– Я знаю то, что знаю, – сказала она. Ее голос стал меланхоличным, но в то же время и непреклонным. Не осталось никаких сомнений. – Бог Он или нет, но сила делает Его неотличимым от божества.

– Нашему сеньору не по нраву такие теософские дискуссии, – предостерег я ее.

– Нет? И все же, хотите вы того или нет, вы отведете меня к Абаддону, поскольку знаете, что он вам никогда не простит, если вы оставите меня здесь. Большего я сейчас сказать не могу. Многое из известного предназначено для одного лишь Абаддона.

– Только для его ушей?

– В первую очередь для его ушей.

– И ты ожидаешь, что мы это допустим?

Она выдерживала мои сомнения с терпеливостью жрицы.

– Тебе придется принять это, Хайон. Не только здесь и сейчас, но и во многие из грядущих лет.

В этих словах не было никакой недоброжелательности, но от них у меня по коже поползли мурашки.

Телемахон продолжал кашлять и посмеиваться.

– Идеально, – говорил он. – Само совершенство.

Мне пришлось помочь ему подняться на ноги.

– Медик, – насмешливо окликнул он Амураэля, пока я поднимал его.

– Никак не могу понять, что во всем этом такого забавного, – сказал Амураэль.

– Идеальная шутка, – отозвался Телемахон. По его медовому голосу было слышно, что он ухмыляется. – Ты разве не видишь? Мы все – часть идеальной шутки.

Все это она рассказала Абаддону и тем из нас, кто собрался на командной палубе. Телемахон тихо переговаривался с группой воинов из Вопящего Маскарада. Леор вел себя спокойно, ошеломление лишило его дара речи. Судя по виду Амураэля, он испытывал отвращение. Никто не двигался, за исключением Ультио, повернувшейся в своем амниотическом убежище и поглядевшей поверх толпы на одного из воинов.

– Эзекиль? – спросила она. Ее шепот прозвучал из пастей сотни бронзовых горгулий на стропилах. Сам «Мстительный дух» содрогнулся от носа до кормы в унисон с ее тревогой. Она была оружием, боевым чудовищем, и она боялась за душу своего господина.

Абаддон наблюдал за Морианой остекленевшими глазами. Его рот приоткрылся, и блеснули заточенные зубы с выгравированными рунами. Он склонил голову, успокаивая машинный дух корабля и предлагая Мориане продолжать.

Пророчица заговорила снова. Не стану излагать все, что она сказала – многое из этого вы и так знаете из имперских анналов, а еще куда большее уже не имеет значения по прошествии всех этих тысячелетий. Для нас это было безумие, увязанное в предложения. Для вас же будет просто историей.

Даже сейчас, когда я сообщаю подробности, мой рассказ не содержит ни одного из эпизодов ее нерешительности или пауз посреди речи. Мориана никогда не была прирожденным оратором. Слушателем – да, возможно: я замечал, что она слышит все произнесенное и в нужный момент использует в своих интересах. Однако в ней нет непринужденной харизмы демагога или пылкой убедительности проповедника, и все-таки все мы стояли полностью поглощенными, пока она одаривала нас нежеланной правдой. Несовершенство ее изложения в тот день лишь усиливало искренность. Колеблющаяся интонация, когда она подыскивала верные слова, только усиливала значимость того, что ей нужно было сообщить. Итак, мы слушали, увлеченные сплетаемыми ею чарами.

Одним из ее наиболее интригующих обыкновений была манера говорить, не встречаясь со слушателями глазами. Она чуть наклоняла голову набок, глядя расфокусированным взглядом, словно привыкла полагаться на чувства, выходящие за пределы зрения.

– Я чувствую вашу злость, – воззвала к нам Мориана, подойдя к концу своей речи. Ее голос был надтреснутым и сухим. – Я вижу ваши разбитые доспехи и засохшую кровь на ранах, и я здесь не только ради уже сказанных мною слов, но и чтобы поделиться предупреждением. Я ходила по многим сетям судьбы. Величайшая угроза вашему возвышению поднимается вместе с вами сейчас. Он слышит тот же призыв к объединению, что и все вы. Идет к тем же целям совсем иными путями. Вам он известен как Тагус Даравек, Владыка Воинств.

Было бы преувеличением сказать, что в тот момент на меня обратились все глаза, однако многие так и сделали. Члены Эзекариона, допущенные до планов Абаддона, а также их самые приближенные воины – все они бросили на меня взгляд. Рядом со мной Леор издал гнусный хрюкающий смешок от того, как вдруг сменился центр внимания. С другого конца зала до меня донесся медоточивый смех Телемахона.