В тот день 1871 года в грантвильском дилижансе, что трясся по пыльной горячей дороге под жгучим техасским солнцем, ехало только два пассажира: я и молодой человек напротив. Одной рукой он опирался о жесткое кожаное сиденье, а другой придерживал на коленях небольшой черный саквояж.

На вид ему можно было дать лет девятнадцать-двадцать. Почти хрупкого телосложения, он был одет в клетчатый фланелевый костюм и носил темный галстук с булавкой. Такой весь собой городской мальчик.

Все два часа, с тех пор как мы выехали из Остина, мне не давал покоя вопрос о содержимом саквояжа, который он так бережно держал на коленях. Голубые глаза пассажира то и дело опускались к поклаже. И каждый раз тонкие губы дергались то ли в улыбке, то ли в болезненной гримасе – я так и не смог разобрать. Рядом на полу стоял еще один черный саквояж, большего размера, но на него пассажир не обращал никакого внимания.

Я уже старый человек и, хотя никогда не был болтуном, не имею ничего против доброй беседы. И все же с самого отъезда ни я, ни мой попутчик так и не завели разговор. Полтора часа подряд я пытался читать остинскую газету, но тут наконец отложил ее на пыльное сиденье и бросил быстрый взгляд на маленький саквояж, отметив, как плотно сжимают костяную ручку тонкие пальцы юноши.

Откровенно говоря, меня мучило любопытство. Кроме того, что-то в лице попутчика напомнило мне моих сыновей – Лью и Тилана. Я поднял газету и протянул юноше.

– Не хотите почитать? – спросил я сквозь стук двадцати четырех копыт и скрип самого дилижанса.

Но он лишь покачал головой, даже не улыбнувшись. Как раз напротив, губы его сжались еще плотней, с выражением горькой решимости. Такое не часто встретишь у молодого человека. Трудно в этом возрасте удерживать в себе горечь и решимость, намного легче рассмеяться и забыть о своих злоключениях. Возможно, именно поэтому юноша и показался мне таким необычным.

– Я уже все прочитал, можете взять, если хотите, – сказал я.

– Нет, спасибо, – коротко ответил он.

– Интересные вещи пишут, – продолжал я, не в силах сдержать развязавшийся язык. – Некий мексиканец утверждает, будто бы застелил молодого Уэсли Хардина[44].

Юноша на мгновение поднял взгляд и изучающе посмотрел на меня. Затем снова сосредоточился на своем саквояже.

– Только я не верю в эти слухи, – добавил я. – Еще не родился тот человек, что справится с Джоном Уэсли.

Молодой человек явно не собирался поддерживать беседу. Я откинулся на тряском сиденье и изредка посматривал на попутчика, но тот упорно отводил взгляд.

И все же я никак не мог уняться. Что за странная тяга к общению у стариков? Возможно, они боятся провести последние свои годы в пустоте.

– Должно быть, у вас в сумке золото, – сказал я, – раз вы ее так бережете.

На этот раз он одарил меня улыбкой, но совсем не веселой.

– Нет, не золото, – ответил молодой человек, и я заметил, как нервно дернулся кадык на его худющей шее.

Я улыбнулся и решил поскорее расширить брешь в его молчании.

– В Грантвиль направляетесь?

– Да, в Грантвиль, – сказал юноша, и по голосу я вдруг отчетливо понял, что он не южанин.

И тогда я замолчал. Отвернулся и с каким-то неловким чувством уставился на бесконечную равнину, покрытую удушливой пеленой солончаковой пыли, на выцветшие пятна чахлого кустарника и обширные пустыри между ними. На мгновение моя грудь сжалась от той неприязни, которую мы, южане, испытываем к завоевателям.

Но есть то, что сильнее гордости, – это одиночество. Оно заставило меня повернуться к молодому человеку и снова увидеть в нем что-то напоминающее моих мальчиков, отдавших жизни под Шайло[45]. В глубине души я не мог ненавидеть этого юношу за то, что он родился в другой части нашей страны. Как бы ни переполняла меня непреклонная гордость конфедерата, ненависти во мне не было.

– Собираетесь поселиться в Грантвиле?

Глаза молодого человека заблестели.

– Только на время.

Тонкие пальцы еще сильнее сжали саквояж на коленях, и внезапно он выпалил:

– Вы, наверное, хотите посмотреть, что у меня…

Он не договорил и сжал губы, будто рассердился на себя за эти слова.

Я не знал, что ответить на его неожиданное и не до конца высказанное предложение.

Молодой человек воспользовался моей нерешительностью и заявил:

– Ничего страшного, никто не говорит, что вам обязательно должно быть это интересно.

И хотя я мог возразить, что мне как раз интересно, но каким-то образом понял, что это будет неправильно.

Дилижанс покатил вверх по каменистому склону, и юноша откинулся на спинку сиденья. Резкие горячие волны пыльного ветра хлынули в открытое окно. Молодой человек укрылся от них за занавеской, которую задернул сразу после того, как мы выехали из Остина.

– У вас какие-то дела в нашем городе? – поинтересовался я, прочистив от пыли нос и вытерев песок с губ и уголков глаз.

Юноша подался вперед.

– Вы живете в Грантвиле? – громко спросил он, пытаясь перекричать кучера Джеба Ноулза, понукающего лошадей и хлещущего кнутом по их напряженным от усилия спинам.

Я кивнул и улыбнулся:

– Держу бакалейную лавку. А сейчас ездил на север, повидаться со своим старшим… со своим сыном.

Он, казалось, и не слышал моих слов. Его взгляд наполнился такой решимостью, какой мне прежде видеть не доводилось, во всяком случае вспыхнувшей так внезапно.

– Не могли бы вы сказать мне одну вещь? – начал он. – Кто в вашем городе самый быстрый стрелок?

Этот вопрос поразил меня тем, что явно родился не из праздного любопытства. Я понял, что юноша заинтересован в моем ответе куда сильней, чем это обычно бывает. Пальцы, сжимающие ручку черного саквояжа, побелели от напряжения.

– Стрелок? – переспросил я.

– Да. Кто самый быстрый пистолет в Грантвиле? Хардин? Он часто сюда приезжает? Или Лонгли?[46] Они бывают здесь?

В этот момент я понял, что с юношей не все в порядке. Нетерпение, с которым он задавал вопрос, лежало далеко за пределами обычного интереса.

– Боюсь, я мало знаю о подобных вещах, – сказал я. – В городе хватает проходимцев, и я первый готов это признать. Но я иду своей дорогой, как и многие другие почтенные люди, и мы не ищем себе неприятностей.

– Но как насчет Хардина?

– Боюсь, этого я тоже не знаю, молодой человек. Но кажется, я слышал, что он сейчас в Канзасе.

На лице юноши отразилось острое и искреннее разочарование.

– Ох, – прошептал он и откинулся на спинку сиденья. Затем резко вскинул голову: – Но у вас же есть другие стрелки? Опасные парни?

Я посмотрел на него и пожалел о том, что отложил газету и позволил болтливости взять над собой верх.

– Такие парни, – холодно ответил я, – есть повсюду на нашем разоренном войной Юге.

– А шериф в Грантвиле есть? – задал молодой человек следующий вопрос.

– Есть, – признал я.

Но почему-то умолчал о том, что шериф Клит – не более чем пустое место, что этот человек боится собственной тени и до сих пор держится на своем посту только потому, что окружное начальство находится слишком далеко и не видит, какой бесполезной работой занимается их ставленник.

Этого я молодому человеку не сказал. Испытывая смутную неловкость, я не сказал ему больше вообще ничего, и мы отгородились друг от друга молчанием. Я погрузился в свои размышления, он – в свои, какими бы странными и запутанными они ни были. Он смотрел на свой саквояж, барабанил пальцами по ручке, и его хилая грудь вздымалась и опадала при каждой встряске.

Скрипели и грохотали колеса, мелькали толстые спицы. Покрикивал сверху кучер, и стучали по пыльной дороге копыта. Вдали на холме показались дома Грантвиля – сбившиеся в кучу и выжидающие.

Молодой человек въехал в город.

Грантвиль в те послевоенные годы походил на все другие города Техаса, пытающиеся выбраться из безвременья, барахтающиеся где-то между беззаконием и порядком. По его пыльным улицам разъезжали люди, озлобленные поражением. Казалось, сам воздух наполнен горечью и недовольством – войсками оккупантов, понаехавшими с севера болтливыми политиками, а еще, по странному повороту в суждениях разгневанных людей, злостью на самих себя. Смерть угрожала всем и повсюду, и пыль в городе часто окрашивалась кровью. Я продавал съестные припасы людям, которые порой умирали прежде, чем успевали переварить свой обед.

Джеб остановил дилижанс, и мой молодой попутчик с двумя саквояжами направился по пыльной дороге к отелю «Синий олень». Несколько часов после этого я не видел его.

Меня окликнули давние знакомые, и я забыл про юношу.

Поболтав немного, я зашел в свою лавку. Там все было в порядке. Я похвалил Мертона Винтропа, молодого человека, которому поручил присматривать за лавкой на время моего трехнедельного отсутствия, а потом отправился домой, умыться с дороги и переодеться.

Думаю, было около четырех, когда я распахнул двери салуна «Золотая Нелли». Я никогда не был пьяницей, но уже много лет назад завел приятную привычку приходить сюда, чтобы посидеть в углу, потягивая виски в прохладной тени. Так я пытался остановить время.

В тот день я перекинулся парой слов с Джорджем П. Шонесси, вечерним барменом, и направился к своему обычному месту – подремать перед ужином под шум праздных разговоров и стук фишек за покерным столом в задней комнате.

Именно в это мгновение в салун и вошел мой молодой попутчик.

По правде говоря, поначалу я его не признал. Такая невероятная перемена в одежде и манерах! Вместо городского фланелевого костюма он был одет в черную шелковую рубашку с жемчужными пуговицами и темные обтягивающие брюки, заправленные в высокие блестящие сапоги на каблуке. Широкополая шляпа отбрасывала тень на его мрачное лицо.

Стуча каблуками, он прошел почти через весь бар. И тогда я узнал его и с неожиданной ясностью понял, что он так бережно хранил в маленьком черном саквояже.

Чуть ниже тонкой талии висел ремень, оттягиваемый двумя кольтами сорок четвертого калибра в кобурах.

Признаюсь, я с изумлением уставился на преображенного попутчика. Мало кто в Грантвиле носил сразу два пистолета, тем более если это щуплый приезжий мальчишка.

Я мысленно вернулся к тем вопросам, что он мне задавал. И мне пришлось поставить на стол стакан: у меня задрожали руки.

Другие посетители «Золотой Нелли» лишь мельком взглянули на молодого человека и вернулись к своим делам. Джордж П. Шонесси посмотрел на клиента, улыбнулся, без всякой необходимости протер безупречно чистую стойку красного дерева и спросил, что желает молодой человек.

– Виски.

– Какого сорта?

– Любого, – сказал юноша, с заученной небрежностью сдвигая назад шляпу.

Когда янтарная жидкость почти заполнила стакан, юноша задал тот вопрос, которого я ожидал с того самого мгновения, как узнал его.

– Скажите, кто самый быстрый стрелок в вашем городе?

Джордж поднял голову:

– Прошу прощения, мистер?

Молодой человек с безразличным видом повторил свой вопрос.

– Зачем такому красивому молодому парню, как вы, интересоваться этими вещами? – по-отечески заботливо спросил Джордж.

Кожа на скулах юноши натянулась сильней, чем на барабане.

– Я задал вопрос, – с неприятной прямолинейностью сказал он. – И жду ответа.

Двое посетителей, сидевших ближе всех к стойке, прервали разговор и уставились на него. У меня похолодели руки. В голосе молодого человека звучал металл.

Но Джордж сохранял обычное добродушное выражение лица.

– Вы собираетесь отвечать? – сказал приезжий, многозначительно отводя руки к краю стойки.

– Как тебя зовут, сынок? – спросил Джордж.

Юноша сжал губы и холодно посмотрел на него из-под шляпы. Потом на его губах заиграла тонко рассчитанная улыбка.

– Меня зовут Райкер, – сказал он таким тоном, словно рассчитывал, что это никому не известное имя вселит ужас в наши сердца.

– Хорошо, мистер Райкер, могу я узнать, зачем вам понадобилось имя самого быстрого стрелка в городе?

– Кто он?

На лице Райкера больше не было улыбки. Губы мгновенно сложились в ту же упрямую мрачную линию. Кто-то из игроков в покер у меня за спиной обернулся и посмотрел в зал поверх низкой двери.

– Ну хорошо, – по-прежнему улыбаясь, заговорил Джордж. – У нас есть шериф Клит. Я бы сказал, что он…

Джордж изменился в лице. В грудь ему смотрело дуло пистолета.

– Не лгите мне, – с трудом сдерживая гнев, сказал молодой Райкер. – Я знаю, что ваш шериф – трусливая собака. Один человек в отеле рассказал мне про него. Я хочу знать правду.

Будто желая подчеркнуть последнее слово, он резко взвел курок. Джордж побледнел.

– Мистер Райкер, вы делаете большую ошибку, – пробормотал он и отпрянул назад: ствол пистолета уперся ему в грудь.

Губы Райкера скривились от ярости.

– Вы скажете мне или нет?

В середине фразы его рассерженный голос по-мальчишески сорвался.

– Селкирк, – поспешно сказал Джордж.

Молодой человек опустил пистолет, губы его дрогнули в улыбке. Он настороженно оглянулся в мою сторону, но не узнал меня. Затем его холодные голубые глаз снова остановились на Джордже.

– Селкирк, – повторил он. – А как его имя?

– Барт.

В голосе Джорджа не слышалось ни злости, ни страха.

– Барт Селкирк.

Молодой человек произнес это имя так, будто хотел, чтобы оно накрепко отложилось в его памяти. Затем он наклонился к стойке, возбужденно засопев, и губы его опять вытянулись в тонкую линию.

– Скажите ему, что я его убью. Скажите, что я… – Он торопливо сглотнул и снова сжал губы. – Сегодня вечером. Здесь. В восемь часов. – Он снова поднял пистолет и добавил: – Скажите ему.

Джордж не ответил, и Райкер попятился к выходу, оглянувшись лишь однажды, чтобы определить, где двери. Высокий каблук правого сапога вдруг подогнулся, и он едва не упал. Восстановив равновесие, густо покрасневший Райкер беспокойно обвел стволом пистолета весь бар; его настороженные глаза внимательно осматривали каждый темный угол.

Когда он добрался до двери, грудь его часто и тяжело вздымалась. Не успели мы и глазом моргнуть, как пистолет словно бы сам запрыгнул в кобуру. Молодой Райкер неуверенно улыбнулся, отчаянно пытаясь сделать вид, будто бы все прошло, как он и задумывал.

– Скажите ему, что он мне не нравится, – сказал он так, словно на ходу выдумал причину, по которой собирается убить Селкирка. – Райкер снова сглотнул, опустив при этом подбородок, чтобы скрыть судорожное движение кадыка. – Скажите ему, что он грязный конфедерат, – тяжело дыша, продолжил он. – Скажите ему… скажите, что я янки и ненавижу всех конфедератов!

Он постоял еще мгновение в дверях с нерешительным и в то же время вызывающим видом. А затем неожиданно исчез.

Джордж разрушил охватившее всех оцепенение. Мы услышали позвякивание стекла: бармен налил стакан самому себе. Осушив его одним долгим глотком, Джордж пробормотал:

– Глупый мальчишка.

Я встал и подошел к нему.

– Как тебе это понравилось? – спросил он, показав могучей рукой на дверь.

– Ну и что ты теперь будешь делать? – поинтересовался я, отметив, как два посетителя с наигранно беззаботным видом направились к выходу.

– А что, по-твоему, я должен сделать? – ответил вопросом на вопрос Джордж. – Думаю, нужно все передать Селкирку.

Я рассказал Джорджу о своем разговоре с молодым Райкером, о его странном преображении из городского мальчика в самозваного, по всей видимости, стрелка.

– Ну и как это может меня остановить? – сказал Джордж, как только я закончил рассказ. – Я не хочу лишний раз сердить этого идиота. Ты заметил, как точно подогнан у него курок? Ты видел, как ловко он засунул свой кольт в кобуру? – Джордж покачал головой. – Он, конечно, дурак, но опасный дурак, с ним лучше не связываться.

– Не говори ничего Селкирку, – попросил я. – Я схожу к шерифу и…

Джордж махнул широкой ладонью:

– Шутки в сторону, Джон. Ты ведь знаешь, что Клит спрячет голову под подушку, как только услышит про стрельбу.

– Но это же будет форменная расправа. Селкирк – хладнокровный убийца, и тебе это прекрасно известно.

Джордж с любопытством взглянул на меня:

– А почему это тебя беспокоит?

– Потому что он мальчишка. Не понимает, что делает.

Джордж пожал плечами:

– Парень сам пришел и сам напросился, разве не так? Кроме того, даже если я ничего не скажу, Селкирк все равно узнает. Видел, как выходили те двое? Думаешь, они не раструбят об этом по всему городу? – Шонесси скривил губы в мрачной усмешке. – Мальчик получит свой поединок. И пусть Господь позаботится о его душе.

Джордж был прав. Молву о вызове молодого чужака словно ветром разнесло по городу. Шериф Клит нашел убежище у себя дома, посмеиваясь над всеми штормовыми предупреждениями или же, по давней привычке, вовсе не слушая их.

Но шторм надвигался, и все знали это. Те люди, что нашли повод прийти на площадь, – они знали это. Мужчины, заполнившие «Золотую Нелли», казалось почувствовавшие жажду, превосходящую их обычные привычки, – они знали это. Смерть – лакомая приманка для тех, кто может постоять в сторонке и посмотреть, как она заберет кого-то другого.

Я встал у входа в «Золотую Нелли», надеясь переговорить с этим вашим Райкером, который в одиночестве провел весь день в номере отеля.

В семь тридцать Селкирк и его приятели-головорезы галопом прискакали к коновязи, оставили там своих фыркающих коней и вошли в салун. Я слышал адресованные им приветствия и ответные веселые возгласы. Они были в приподнятом настроении, все до единого. Последние месяцы они скучали. Клит не пытался противостоять им и только глупо улыбался в ответ на откровенные оскорбления. И поскольку никто не решался поднять пистолет на Барта Селкирка, дни тянулись бесконечно долго для всей его банды, разбогатевшей на разбое. Им недостаточно было карточных игр и пьянства в компании падших женщин Грантвиля. Вот почему они с таким нетерпением ожидали сегодняшнего вечера.

Стоя на дощатом тротуаре и то и дело доставая из кармана часы, я слышал, как они громко переговаривались между собой в баре. Но глубокий размеренный голос самого Барта Селкирка не раздавался. Тот не шумел ни в тот вечер, ни когда-либо еще. Поэтому он и держал в страхе весь город, словно кошмарный призрак. Вместо него говорил грохот пистолета, и все знали это.

Время шло. Впервые в моей жизни неизбежная смерть так угнетала меня. Мои мальчики умерли за тысячу миль отсюда, в то самое время, когда я, вероятно, продавал муку жене кузнеца. Моя жена умирала медленно и отошла в мир иной во сне, без криков и рыданий.

Но теперь я полностью погрузился в ужас ожидания. Потому что я беседовал с этим вашим Райкером, потому что он – да, теперь я это отчетливо сознавал – напоминал мне о моем Лью. Я дрожал в темноте, засунув липкие от пота руки в карманы, а в груди у меня постепенно разрастался комок страха.

Наконец мои часы показали восемь. Я поднял голову и услышал спокойные, неторопливые шаги по дощатому тротуару.

Я вышел из тени и направился к нему. Люди на площади внезапно притихли. Подходя к Райкеру, я чувствовал на себе их взгляды. Возможно, это было всего лишь следствие темноты и моего волнения, но сейчас, размеренно шагая и напряженно размахивая на ходу руками, он казался выше ростом, чем прежде.

Я остановился перед ним. Он посмотрел на меня с раздраженным недоумением. Затем на его плотно сжатых губах мелькнула улыбка, в которой не было ни капли веселья.

– А, это бакалейщик, – проговорил он сухим ломким голосом.

Я проглотил холодный комок в горле:

– Сынок, ты делаешь ошибку. Очень дурную ошибку.

– Прочь с дороги! – резко ответил он, глядя мне за спину.

– Сынок, поверь мне, Барт Селкирк слишком хорош для тебя…

Я умолк, различив в тусклом свете огней салуна безжизненно застывший взгляд его голубых глаз, и, не говоря больше ни слова, отступил в сторону. Если видишь в глазах человека такое безразличие и решимость, лучше отойти. Нет таких слов, которые могли бы на него подействовать.

Еще мгновение он смотрел на меня, затем расправил плечи и зашагал дальше. Прямо к распашным дверям «Золотой Нелли».

Я подошел ближе, вглядываясь в игру теней на его лице, освещенном огнями салуна. И мне показалось, что маска безжалостной жесткости на миг исчезла, выдав переполнявший его ужас.

Но все случилось очень быстро, и я не уверен, что в самом деле видел это. Глаза Райкера снова заблестели, тонкие губы сжались плотней, и он одним широким шагом вошел в салун.

Над залом повисла тишина – невероятная, звенящая тишина. Даже шарканье моих сапог казалось слишком громким, и я осторожно прислонился к дверям.

Затем послышались звуки – шорохи, негромкое звяканье, топот. Все старались отойти подальше от двух противников.

Я внимательно наблюдал за ними.

Райкер стоял прямо, спиной ко мне, и смотрел в сторону барной стойки. Возле нее находился всего один человек.

Барт Селкирк был высоким мужчиной, но сейчас казался еще выше в своей черной одежде. Густые пряди длинных светлых волос выбивались из-под широкополой шляпы. Пистолет покоился в кобуре, плотно прижатой к бедру. Лицо у Барта было узким и загорелым, глаза такие же голубые, как и у Райкера, губы под аккуратной линией усов плотно сжаты.

Я никогда не видел Хикока[47] из Абилина, но говорят, что они с Селкирком были похожи, как близнецы.

Пока эти двое смотрели друг на друга, все зрители словно окоченели. Дыхание замерло, тела застыли, жили только глаза, перескакивая с одного противника на другого. Все стояли так тихо, как будто зал был уставлен статуями.

Широкая грудь Селкирка медленно приподнялась на вдохе, и его низкий голос прозвучал в тишине, словно сокрушительный удар молотком по стеклу:

– Ну?

Его сапог соскользнул с бронзовой подставки и со стуком опустился на пол.

Еще мгновение длилась тишина, а потом все охнули, как один человек.

Пальцы Селкирка потянулись к пистолету и застыли, когда сам он изумленно уставился на два кольта в руках у Райкера.

– Зачем ты, грязный… – начал он, но его голос утонул в грохоте выстрела.

Он отлетел к барной стойке, словно от удара дубинкой в грудь, застыл там на миг с выражением безграничного удивления на лице. Прогремел еще один выстрел, и Селкирк бесформенной массой рухнул на пол.

Я ошеломленно посмотрел на неподвижное тело Селкирка и на кровь, хлеставшую из рваной раны на его груди. Затем перевел взгляд на Райкера, скрытого от глаз зрителей завесой едкого дыма.

Он судорожно сглотнул и сказал дрожащим, несмотря на все старания, голосом:

– Меня зовут Райкер. Запомните это имя: Райкер.

Он шагнул назад, неуловимым движением убрав один пистолет в кобуру, а другой направив на толпу зрителей.

Наконец Райкер вышел из салуна и повернул ко мне лицо, искаженное в странной смеси ярости и ликования.

– Вы это видели? – срывающимся голосом спросил он. – Видели?

Я молча смотрел на него, но тут он дернул головой и настороженно оглядел салун, а руки его, как подстреленные птицы, упали на рукояти пистолетов.

Вероятно, он не заметил никакой угрозы себе, и глаза его – возбужденные, с расширенными зрачками – снова остановились на мне.

– Теперь они не забудут меня, правда? – спросил он и дернул кадыком. – Они запомнят мое имя и будут со страхом произносить его.

Он прошел мимо меня, но вдруг пошатнулся и с внезапной слабостью прислонился к стене салуна. Грудь его тяжело вздымалась, голубые глаза лихорадочно бегали. Он жадно хватал воздух, как будто задыхался.

Он с трудом сглотнул и, словно желая разделить с кем-нибудь свой триумф убийцы, спросил:

– Вы видели? Он даже не успел вытащить пистолет… не успел вытащить. – Его хилая грудь содрогалась при каждом судорожном вдохе. – Вот как… – Ему не хватило дыхания, чтобы договорить. – Вот как это делается. – Еще одна пауза. – Я им показал. Я им всем показал, как это делается. Приехал из города и показал. Я убил лучшего из них. – Его кадык дернулся с сухим щелчком, и он пробормотал: – Я им всем показал.

Райкер прищурился и огляделся:

– Теперь мне нужно…

Он испуганно озирался, словно целая армия убийц тайно подкрадывалась к нему. Выражение его лица изменилось, он крепко сжал дрожащие губы.

– Прочь с дороги! – вдруг выкрикнул он и оттолкнул меня.

Я обернулся и посмотрел ему вслед. Он быстро шел к отелю, широко расставив полусогнутые руки, и резко поворачивал голову, оглядываясь по сторонам и через плечо.

Я пытался, но никак не мог понять молодого Райкера. Он родился в большом городе – это я точно знал. В одном из множества больших городов. Он приехал в Грантвиль с обдуманным намерением найти самого быстрого стрелка и убить его в поединке. Это казалось мне бессмысленным, бесполезным.

Что он будет делать дальше? Он сказал, что приехал в Грантвиль на время. Теперь, после убийства Селкирка, это время истекло.

Куда теперь отправится молодой Райкер? Может быть, та же история повторится в каком-то другом городе, а потом в следующем и в следующем? Молодой человек приезжает в незнакомый город, меняет обличье, находит самого опасного местного стрелка и встречается с ним… Может быть, так происходило в каждом городе? Как долго продолжается это безумие? И сколько пройдет времени, прежде чем он встретит противника, который успеет выхватить пистолет раньше?

Но больше всего не давал мне покоя один простой вопрос: зачем? Зачем он все это делает? Какое расчетливое безумие заставило городского мальчика искать смерти в чужих краях?

Пока я стоял задумавшись возле салуна, люди Барта Селкирка вынесли труп своего поверженного кумира и бережно положили поперек седла. Я оказался так близко, что видел, как развеваются на ветру светлые пряди, и слышал, как в уличной темноте капает на землю кровь.

Тут я заметил, что шестеро головорезов смотрят на отель «Синий олень». Они глухо переговаривались, и глаза их мстительно сверкали. Слов я не разобрал, но выражение лиц подсказало мне суть беседы.

Я снова отступил в тень, чтобы они не увидели меня и не перенесли разговор в другое место. Скрываясь в темноте, я наблюдал за ними. Каким-то образом я уже знал, что они задумали, еще до того, как один хлопнул ладонью по ручке пистолета и отчетливо проговорил:

– Пошли.

Они медленно двинулись в сторону отеля, и голоса их внезапно затихли.

Еще раз повторю: глупость – визитная карточка старика. Неожиданно для самого себя я вышел из тени, повернул за угол и шмыгнул в переулок между «Золотой Нелли» и шорной мастерской Пайка. Промчавшись мимо пятна света из окна салуна, снова нырнул в темноту. Я понятия не имел, зачем это делаю. Меня как будто влекла неведомая сила, задавившая все разумные доводы в моей голове, кроме одной мысли: надо предупредить его.

Я быстро запыхался. Полы сюртука, словно крылья разъяренной птицы, хлопали по ногам. Каждый шаг отдавался ударом железного кулака в сердце.

Не знаю, как мне удалось опередить их, разве лишь потому, что они шли крадучись, а я бежал не разбирая дороги по улице Святой Веры и зашел в отель через черный ход. Мои каблуки простучали по вытертому ковру.

Тем вечером дежурил Максвелл Таррэнт.

– Мистер Коллуэй, что случилось? – Он испуганно посмотрел на меня. – Почему вы…

– Какой номер у Райкера? – тяжело дыша, проговорил я.

– Какого еще Райкера?

– Быстрей, приятель! – прикрикнул на него я и бросил испуганный взгляд на крыльцо, где по ступеням уже грохотали шаги.

– Двадцать седьмой.

Я попросил его как-нибудь задержать людей, пришедших за Райкером, и помчался к лестнице.

Я был уже на втором этаже, когда услышал их голоса в холле. В тускло освещенном коридоре я отыскал номер двадцать семь и торопливо постучал в хлипкую дверь.

Внутри что-то зашуршало, ноги в чулках зашлепали по полу, а затем Райкер слабым, дрожащим голосом спросил, кто там.

– Это Коллуэй. Бакалейщик. Впустите меня скорей, вам грозит опасность.

– Убирайтесь отсюда, – велел он мне, но голос его прозвучал еще слабее.

– Да поможет тебе Бог, сынок, – тяжело дыша, сказал я. – Приготовься, сюда идут люди Селкирка.

Райкер невольно охнул:

– Нет, это не… – Он сдавленно вздохнул и спросил: – Сколько их?

– Шестеро, – ответил я и услышал за дверью всхлип.

– Так нечестно! – выпалил он в негодующем испуге. – Шестеро на одного. Так нечестно!

Я стоял, оторопело уставившись на дверь и представляя себе этого странного юношу – ослабевшего от страха, с бешено бьющимся сердцем, словно дубинкой ударяющим ему в грудь. Юношу, не способного в такую минуту думать ни о чем, кроме морали, совершенно чуждой этим шестерым громилам.

– Что же мне делать? – умоляющим тоном вдруг спросил он.

Я не ответил. Потому что с ужасом различил стук их ботинок по ступенькам лестницы и в старческой беспомощности поспешно отошел от двери. Дрожащей тварью скрылся в темном углу коридора.

Это было похоже на сон: шестеро мрачных мужчин с длинными кольтами в руках появились в коридоре, тяжело ступая и позвякивая колесиками шпор. Нет, не сон, а ночной кошмар. Я прекрасно понимал, зачем эти существа направляются к комнате молодого Райкера, и в груди моей поселился мучительный холод. Я ничего не мог сделать и никогда еще не ощущал себя таким беспомощным. Необъяснимым образом мне почудилось, будто это мой Лью сидит в той комнате, дожидаясь, когда его застрелят. Я дрожал и никак не мог остановиться.

Шаги затихли. Шестеро громил встали возле двери – трое с одной стороны, трое с другой. Шестеро молодых людей с напряженными, исполненными неумолимой решимости лицами, сжимающих пистолеты с такой силой, что кровь отлила от их ладоней.

– Выходи из номера, проклятый янки! – разрывая тишину, громко сказал один из них.

Это был Томас Эшвуд – тот самый мальчик, что когда-то играл на улицах Грантвиля. Потом этот мальчик вырос и превратился в дурное, испорченное существо, стоявшее теперь с пистолетом в руке и думавшее лишь об убийстве и мести.

На мгновение тишина вернулась.

– Я сказал, выходи! – выкрикнул опять Эшвуд.

И отскочил в сторону: вся гостиница, казалось, вздрогнула от оглушительного выстрела, а дверная панель разлетелась в мелкие щепки.

Пуля попала в оклеенную обоями штукатурку. Эшвуд дважды выстрелил в дверной замок, и двойная вспышка осветила его лицо словно молния. Я едва не оглох от грохота, эхом раскатившегося по коридору.

Из комнаты прогремел еще один выстрел. Эшвуд пнул сапогом развороченный замок и исчез из вида. Оглушительные звуки стрельбы как будто пришпилили меня к стене.

Затем в неожиданной тишине прозвучал жалкий голос молодого Райкера:

– Больше ты в меня не попадешь!

Следующий выстрел ошеломил меня, как удар ногой в живот. Я вжался в стену, дыхание перехватило. Остальные громилы рванулись в комнату, и пистолеты загрохотали снова.

Не прошло и минуты, как все было кончено. Я обессиленно прислонился к стене, едва держась на ногах. В горле пересохло. Двое приятелей вывели из комнаты раненого Эшвуда, следом вышли еще трое, возбужденно переговариваясь. Один сказал:

– Здорово мы его.

Через мгновение топот затих. Я остался один в коридоре, безучастно глядя, как клубы порохового дыма медленно выплывают из открытой двери.

Не помню, сколько я так простоял – с болезненными спазмами в животе, дрожью в руках и холодом в груди.

Только когда молодой Таррэнт с бледным лицом появился на лестнице, я нашел в себе силы добрести до комнаты Райкера.

Он лежал в луже крови, его полные боли глаза незряче уставились в потолок. Пистолеты все еще дымились в одеревенелых руках.

На нем снова был полосатый фланелевый костюм, белая рубашка и темные чулки. Эта картина с лежащим на полу юношей в городской одежде, покрытой кровью, с длинными пистолетами в неподвижных белых руках никак не укладывалась в моей голове.

– Боже мой! – потрясенно прошептал молодой Таррэнт. – За что они его убили?

Вместо ответа я лишь покачал головой. Потом послал молодого Таррэнта за гробовщиком, пообещав оплатить расходы. Он был только рад уйти отсюда.

Я сел на кровать, чувствуя страшную усталость. В открытом саквояже молодого Райкера лежали рубашки, галстуки, чулки и другое белье.

Там же я нашел вырезки из газет и дневник.

Это были северные газеты и журналы. Там рассказывалось о Хикоке, Лонгли, Хардине и других знаменитых стрелках из наших краев. Некоторые фразы были подчеркнуты карандашом – например, «Дикий Билл обычно носил под плащом два „дерринджера“»[48] или «Многие лишились жизни из-за уловки Хардина, получившей название „пограничный проворот“»[49].

Дневник довершил картину. Он рассказывал о помрачившемся рассудке, избравшем своими кумирами тех, кто обладал единственным талантом – убивать. Он рассказывал о городском мальчике, который купил два пистолета и упражнялся в искусстве выхватывать их из кобуры, пока не научился делать это с невероятной быстротой и мгновенно поражать любую цель.

Еще дневник рассказывал о запланированной одиссее, в ходе которой городской мальчик собирался стать самый знаменитым стрелком на Юго-Западе. Там же были перечислены города, которые намеревался завоевать юноша.

Грантвиль стоял в этом списке первым.