В то утро он заговорил по-французски.

Без всякого предупреждения. В шесть пятьдесят, как обычно, зазвонил будильник, и они с женой проснулись. Фред дотянулся затекшей после сна рукой до кнопки и выключил звонок. На мгновение в комнате стало тихо.

Потом Ева отбросила одеяло со своей стороны, а Фред со своей. Он свесил с кровати ноги со вздувшимися венами и сказал:

– Bon matin[22], Ева.

Последовала недолгая пауза.

– Чего?

– Je dis bon matin[23].

Ева обернулась и посмотрела на него; ее ночная рубашка зашелестела.

– Что ты сказал?

– Я всего лишь сказал, с доб…

Фред Элдерман уставился на жену.

– А что я сказал? – шепотом спросил он.

– Ты сказал что-то вроде «бормотень» или…

– Je dis bon matin. C’est un bon matin, n’est-ce pas?[24]

Он заткнул себе рот кулаком с таким звуком, с каким быстро летящий мяч ударяется в перчатку ловца. Глаза над костяшками пальцев округлись от страха.

– Фред, что это было?

Он медленно отнял кулак ото рта и машинально провел пальцем по окруженной венчиком волос лысине.

– Не знаю, – испуганно проговорил он. – Похоже на какой-то… какой-то иностранный язык.

– Но ты же не знаешь иностранных языков.

– В том-то и дело.

Они сидели и беспомощно смотрели друг на друга. Фред бросил взгляд на часы.

– Нам лучше одеться, – заметил он.

Ева слышала, как Фред напевал в ванной: «Elle fit un fromage, du lait de ses moutons, ron, ron, du lait de ses moutons»[25], но не решилась окликнуть его, пока он брился.

За утренним кофе Фред что-то пробормотал.

– Что? – невольно вырвалась у нее.

– Je dis que veut dire ceci?

Ева едва не подавилась кофе.

– Я хотел сказать, – ошеломленно объяснил он, – что это означает?

– Да, что это означает? Ты никогда не говорил на иностранных языках.

– Я знаю, – ответил он, не донеся тост до открытого рта. – А что… что это за язык?

– По-м-моему, з-звучит как французский.

– Французский? Но я не знаю французского.

Она отхлебнула еще кофе и слабым голосом произнесла:

– Теперь знаешь.

Он опустил глаза на скатерть и пробормотал:

– Le diable s’en méle[26].

– Что, Фред? – спросила она, повысив голос.

Он испуганно посмотрел на нее:

– Я сказал, что здесь замешан дьявол.

– Фред, ты…

Она села прямо и глубоко вздохнула:

– Фред, не богохульствуй. У этого должно быть разумное объяснение.

Ответа не последовало.

– Фред, разве не так?

– Конечно, Ева. Конечно. Но…

– Никаких «но»! – заявила она и торопливо продолжила, словно боялась остановиться: – Так какое может быть разумное объяснение тому, что ты заговорил по-французски ни с того ни с сего?

Она сжала тонкие пальцы, а он неуверенно покачал головой.

– Ну хорошо. – Ева замолчала, обдумывая, что сказать дальше. – Давай разберемся.

Они молча посмотрели друг на друга.

– Скажи что-нибудь, – попросила Ева. – Давай… – Она опять остановилась, подыскивая слова. – Давай посмотрим, что у нас…

Ее голос затих.

– Что-нибудь сказать?

– Да, попробуй.

– Un gémissement se fit entendre. Les dogues se mettent à aboyer. Ces gants me vont bien. Il va sur les quinze ans…[27]

– Фред!

– Il fit fabriquer une exacte représentation du monster[28].

– Фред, остановись!

Он замолчал и растерянно посмотрел на нее.

– Что… что ты сейчас сказал, Фред?

– Я сказал: «Послышался стон. Залаяли собаки. Эти перчатки мне подходят. Ему скоро исполнится пятнадцать лет и…»

– Что?

– И он сделал точную копию чудовища. Sans même l’entamer.

– Фред?

– Без единой царапины, – с несчастным видом добавил он.

В этот ранний час в кампусе было тихо. По расписанию занятий в семь тридцать начиналась только лекция по экономике, да и то в Белом кампусе. А здесь, в Красном, не было слышно ни звука. Через какой-нибудь час дорожки заполнит говорливая, смеющаяся, топочущая орда студентов, но пока здесь было спокойно.

Куда менее спокойный Фред Элдерман брел вдоль восточной стены кампуса к административному зданию. Оставив обеспокоенную Еву дома, он пытался по дороге на работу во всем разобраться.

Что с ним случилось? Как долго это уже продолжается?

«C’ est une heure»[29], – подсказал его внутренний голос.

Фред сердито покачал головой. Это было ужасно. Он отчаянно пытался понять, как это могло случиться, но ничего не мог придумать. Это какая-то бессмыслица. Ему было пятьдесят девять лет, он служил уборщиком в университете, не имел никакого образования, о котором стоило бы упомянуть, и жил самой обычной, тихой жизнью. Пока однажды утром не проснулся со способностью бегло изъясняться на французском языке.

Французский язык…

Он остановился на холодном октябрьском ветру и посмотрел на башню Джереми-Холла. Вчера вечером Фред наводил порядок в кабинете французского языка. Может быть, это как-то связано с…

Нет, это просто смешно. Он пошел дальше, машинально бормоча себе под нос:

– Je suis, tu es, il est, elle est, nous sommes, vous êtes…[30]

В десять минут девятого он зашел в кабинет истории – починить раковину в туалете. Провозился там целый час и еще семь минут, затем сложил инструменты в сумку и открыл дверь в кабинет.

– Доброе утро, – сказал он профессору, сидевшему за столом.

– Доброе утро, Фред.

Фред Элдерман шел по коридору и думал о том, как это замечательно, что доходы Людовика XVI при таких же налогах превосходили доходы Людовика XV на 130 миллионов ливров и что суммарный экспорт повысился со 106 миллионов в 1720 году до 192 миллионов в 1745 году и…

Он остановился посреди коридора с вытянувшимся от удивления лицом.

Тем утром он заходил еще в кабинеты физики, химии, английского языка и изобразительного искусства.

На Мейн-стрит располагалась небольшая таверна под названием «Мельница». Фред посещал ее по вечерам в понедельник, среду и пятницу, чтобы побаловать себя бочковым пивом и поболтать с друзьями – Гарри Баллардом, который заведовал «Боулингом Хогана», и Лу Пикоком, почтальоном и садоводом-любителем.

Зайдя в тот вечер в тускло освещенный зал, Фред пробормотал: «Je connais tous ces braves gens»[31]. У него тут же задергалась щека, он огляделся и начал было оправдываться:

– Я хотел сказать…

Но не договорил.

Гарри Баллард первым увидел его в зеркале. Повернув голову на толстой колонне шеи, он сказал:

– Заходи, Фред, выпивка сегодня просто чудесная. – И с усмешкой добавил, обращаясь к бармену: – Еще одну для старины Элдермана.

Фред подошел к барной стойке, впервые с начала дня сумев улыбнуться. Пикок и Баллард поздоровались с ним, а бармен поставил на стойку наполненную до краев глиняную кружку.

– Что новенького, Фред? – спросил Гарри.

Фред пригладил усы двумя испачканными пеной пальцами.

– Да ничего особенного, – ответил он, все еще сомневаясь, стоит ли это обсуждать.

Ужин с Евой получился не очень приятным и сопровождался его нескончаемыми и подробными комментариями по поводу Тридцатилетней войны, Великой хартии вольностей и альковных тайн Екатерины Великой. Так что в семь тридцать он с облегчением вышел из дому, непроизвольно бросив на прощание: «Bon nuit, ma chère»[32].

– А у тебя что новенького? – поинтересовался он у Гарри Балларда.

– Мы красим наш боулинг. Ну, знаешь, перекрашиваем.

– Прямо так и красите? – спросил Фред. – Когда рисовать цветным воском было затруднительно, греческие и римские художники использовали темперу, то есть краски, наносимые на древесину или сырую штукатурку посредством…

Он замолчал. Над стойкой бара повисла изумленная тишина.

– Чего? – переспросил Гарри Баллард.

Фред нервно сглотнул.

– Нет, ничего, – торопливо сказал он. – Я просто… – Он опустил глаза в кружку с пивом и повторил: – Ничего.

Баллард поглядел на Пикока, тот пожал плечами.

– Лу, как поживают твои оранжерейные цветы? – решил сменить тему Фред.

– Прекрасно. – Низкорослый садовод кивнул. – Просто прекрасно.

– Вот и хорошо, – кивнул в ответ Фред. – Vi sono pui di cinquante bastimenti in porto[33].

Он прикусил язык и зажмурился.

– Как ты сказал? – Лу оттопырил ухо, чтобы лучше слышать.

Фред торопливо отхлебнул пива и закашлялся.

– Ничего, – снова сказал он.

– Нет, что ты там ляпнул? – настаивал Гарри, судя по улыбке рассчитывающий услышать веселую шутку.

– Я… я сказал, что в гавани больше пятидесяти судов, – угрюмо объяснил Фред.

Улыбка исчезла с широкого лица Гарри, теперь он смотрел на приятеля с недоумением.

– Какая еще гавань?

– Я… это просто шутка, – как можно непринужденней ответил Фред. – Я слышал ее сегодня утром, но забыл, чем все кончается.

– Ага. – Гарри вернулся к своему пиву. – Ясно.

Какое-то время они молчали. Затем Лу спросил Фреда:

– Ты закончил на сегодня?

– Нет, нужно еще убрать кабинет математики.

– Жалко, – кивнув, ответил Лу.

Фред смахнул пену с усов.

– Вот скажите, – решился наконец он, – что бы вы подумали, если бы однажды проснулись и заговорили по-французски?

– А что, кто-то заговорил? – покосился на него Гарри.

– Нет, никто, – поспешил откреститься Фред. – Просто… я хотел сказать, предположим. Предположим, что кто-то… ну хорошо, кто-то вдруг понял, что знает такие вещи, которых раньше не знал. Понимаете, о чем я? Просто знает, и все. Как будто знал с самого начала и это всегда сидело в его голове.

– Какие вещи, Фред? – спросил Лу.

– Ну… историю, всякие языки… О разных книгах и живописи, об атомах и… элементах. – Он пожал плечами так резко, будто его передернуло. – Что-то вроде этого.

– Чего-то я тебя не пойму, приятель, – сказал Гарри, потеряв надежду услышать что-нибудь смешное.

– Ты хочешь сказать, он знает то, чему не учился? – спросил Лу. – Так?

В голосах у обоих слышалось что-то странное – сомнение, настороженность, сдержанность, словно они боялись изменить своим убеждениям.

– Я просто предположил, – отмахнулся Фред. – Ладно, забудьте. Не стоит об этом говорить.

В тот вечер он выпил только одну кружку и ушел рано, сославшись на то, что должен еще убрать кабинет математики. И все время, пока Фред в молчании орудовал шваброй и тряпкой, он пытался понять, что же с ним происходит.

Когда он холодным вечером вернулся домой, Ева поджидала его на кухне:

– Хочешь кофе?

– Не откажусь, – кивнул он, но как только она поднялась со стула, у него вырвалось: – No, s’accomadi, la prego[34].

Ева с хмурым видом уставилась на него.

– Я хотел сказать, – перевел он, – сиди, Ева, я сам приготовлю.

Пока они пили кофе, он рассказывал о своих переживаниях.

– Это выше моего понимания, – признался он. – Это… страшно в каком-то смысле. Я знаю много всего, чего раньше не знал. Понятия не имею, откуда это приходит. Ни малейшего представления. – Он плотно сжал губы. – Но я знаю все это. Определенно знаю.

– Значит… Теперь не только французский? – спросила она.

Фред озабоченно кивнул:

– Намного больше. Например… – Он поднял глаза от чашки. – Вот, послушай. Основной прогресс в получении быстрых частиц был достигнут при использовании сравнительно низкого напряжения и циклического ускорения. В большинстве установок заряженные частицы движутся по круговой или спиральной орбите под действием… Ева, ты слушаешь?

Она судорожно сглотнула:

– Да, слушаю.

– Под действием магнитного поля. Ускорение происходит различными способами. В так называемом бетатроне Керста и Сербера…

– Фред, что это означает? – перебила его она.

– Не знаю, – беспомощно ответил он. – Это… просто слова в голове. Когда я что-то говорю на иностранном языке, я знаю, что это значит, а тут…

Ева вздрогнула и обхватила себя за плечи.

– Такого не должно быть, – заявила она.

Он хмуро посмотрел на нее:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю, – тихо ответила она и покачала головой. – Просто не знаю.

Она проснулась около полуночи и прислушалась к его сонному бормотанию:

– Натуральные логарифмы целых чисел от десяти до двухсот. Первый ряд. Ноль – два, точка, три, ноль, два, шесть. Один – два, точка, три, девять, семь, девять. Два – два, точка…

– Спи, Фред, – недовольно нахмурившись, сказала она.

– …четыре, восемь, четыре, девять.

Она подтолкнула его локтем:

– Фред, спи.

– Три – два, точка…

– Фред!

– А? – простонал он и перевернулся на другой бок.

В темноте Ева услышала, как он взбивает подушку тяжелыми со сна руками.

– Фред? – тихо позвала она.

Он замер:

– Что?

– Думаю, утром тебе нужно будет сходить к доктору Буну.

Он сделал долгий вдох и так же не торопясь выпустил воздух из легких.

– Я тоже так думаю, – неразборчиво проговорил он.

Когда в пятницу утром Фред открыл дверь в приемную доктора Уильяма Буна, порыв ветра сдул бумаги со стола медсестры.

– Ох, – с извиняющимся видом сказал Фред. – Le chieggo scuse. Non ne val la pena[35].

Мисс Агнесс Маккарти уже семь лет работала регистратором у доктора Буна, но ни разу не слышала, чтобы Фред Элдерман произнес хоть слово на иностранном языке.

Поэтому она изумленно уставилась на него:

– Что это вы сейчас сказали?

Губы Фреда нервно дернулись, изображая улыбку.

– Да так, пустяки, мисс.

Она откашлялась и ответила с официальной улыбкой:

– Доктор просит извинить его, что не смог принять вас вчера.

– Ничего страшного, мисс.

– Он освободится минут через десять.

Двадцать минут спустя Фред уже сидел в кабинете Буна. Грузный доктор откинулся на спинку кресла и поинтересовался:

– Приболели, Фред?

Фред объяснил, что с ним случилось.

Сердечная улыбка доктора последовательно превратилась в удивленную, застывшую, напряженную, а потом и вовсе исчезла с лица.

– Это все правда?

Хмурый Фред настороженно кивнул:

– Je me laisse conseiller[36].

Тяжелые брови доктора чуть приподнялись.

– Французский, – определил он. – Что вы сейчас сказали?

Фред нервно дернул кадыком:

– Я сказал, что мне нужна ваша консультация.

– Застрелиться можно, – сказал доктор, растягивая слова, и ущипнул себя за нижнюю губу. – Застрелиться можно. – Он встал и ощупал череп Фреда. – Вы не получали никаких ударов по голове в последнее время?

– Нет. Не получал.

Доктор Бун опустил руки:

– Да, ушибов и вмятин не заметно. – Он вызвал мисс Маккарти и сказал: – Хорошо, давайте сделаем рентген.

Рентген не показал ни разрывов, ни пятен.

Они снова сели в кабинете, чтобы обсудить положение.

– Трудно поверить, – покачал головой доктор, и Фред уныло вздохнул. – Ну что ж, не принимайте все так близко к сердцу. Никаких нарушений нет. Вы просто стали вундеркиндом, ну так что с того?

Фред нервно провел пальцами по усам:

– Но ведь должно же быть какое-то объяснение. Почему это произошло? Что это? Честно говоря, мне страшно.

– Пустяки, Фред, пустяки. У вас отменное здоровье. За это я ручаюсь.

– Но что с моей… – Фред замялся. – Что с моими мозгами?

Доктор Бун выпятил нижнюю губу, ободряюще улыбнулся и покачал головой:

– Об этом тоже не стоит волноваться. – Он хлопнул ладонью по столу. – Разрешите мне немного подумать, Фред. Посоветоваться с коллегами. Ну, понимаете, нужно все проанализировать. Потом я сообщу вам результат. Договорились?

Он проводил Фреда до дверей.

– А вы пока не волнуйтесь, – порекомендовал он. – Для беспокойства нет никаких причин.

Но когда сам он, несколькими минутами позже, набирал телефонный номер, лицо его отнюдь не было спокойным.

– Фетлок? – сказал он в трубку. – У меня есть для тебя очень интересный случай.

Скорее привычка, а не жажда привела Фреда в тот вечер в «Мельницу». Ева просила его остаться дома и отдохнуть, полагая, что его состояние вызвано переутомлением. Но Фред настоял на том, что совершенно здоров, и вышел из дому, лишь глухо пробормотав: «Au revoir»[37].

В баре он подсел к Гарри Балларду и Лу Пикоку и в мрачном молчании выпил первую кружку, пока Гарри объяснял, почему не стоит голосовать за конгрессмена Милфорда Карпентера.

– Говорю вам, у этого парня прямой провод с Москвой. Несколько таких ребят в кабинете министров, и все полетит в тартарары, вы уж мне поверьте.

Гарри обернулся к Фреду, уставившемуся в дно своей кружки, и хлопнул его по плечу:

– Ну а у тебя как дела, старина?

Фред рассказал, как будто говорил о болезни, которую подхватил.

Лу Пикок посмотрел недоверчиво:

– Значит, об этом ты и толковал в прошлый раз?

Фред кивнул.

– А ты, случаем, нас не разыгрываешь? – спросил Гарри. – Ты что, правда все знаешь?

– Вроде того, – печально подтвердил Фред.

На лице Гарри появилось хитрое выражение.

– Ну а если я спрошу что-нибудь, а ты не сможешь ответить?

– Я был бы только рад, – обреченным тоном ответил Фред.

Гарри просиял:

– Хорошо. Я не стану тебя спрашивать про атомы и элементы или про что-то еще в том же духе. Просто расскажи мне о местности между моим родным городом Ау-Сабле и Тарвой.

Он с довольным видом хлопнул ладонью по стойке.

На секунду на лице Фреда мелькнула надежда, а потом он заговорил несчастным голосом:

– Дорога от Ау-Сабле до Тарвы проходит через вырубки, по земле, некогда сплошь покрытой виргинской сосной (внимание, опасность: на трассу выбегают олени), но теперь там остались только молодые насаждения дуба, сосны и тополя. Вот уже много лет, после упадка в лесной промышленности, население здесь в основном занимается сбором черники.

Гарри разинул рот.

– Как известно, черника особенно хорошо растет на пожарищах, – закончил Фред. – Поэтому местные жители частенько сами поджигают леса, которые потом полыхают по всей стране.

– Это грязная ложь, черт возьми!

Гарри воинственно вскинул голову.

Фред удивленно посмотрел на него.

– Ты не имеешь права говорить такое, – заявил Гарри. – Значит, это ты и называешь знанием – говорить всякую ерунду про мои края?

– Гарри, успокойся, – попытался образумить его Лу.

– Хорошо, – сердито проворчал Гарри. – Но он не должен был говорить неправду.

– А я ничего и не говорил, – с безнадежным видом объяснил Фред. – Это было все равно как будто… как будто я читал книгу.

– Да? Ну тогда ладно…

Гарри беспокойно барабанил пальцами по краю стакана.

– Значит, ты в самом деле все знаешь? – спросил Лу, отчасти для того, чтобы снять напряжение, отчасти потому, что действительно был восхищен и немного испуган.

– Боюсь, что так.

– И ты не… не обманываешь нас?

– Никакого обмана. – Фред покачал головой.

Лу Пикок был невысок росток, но упрям.

– А что ты мне скажешь про оранжевые розы? – сомневающимся тоном спросил он.

Взгляд Фреда снова ненадолго стал растерянным, но затем он сообщил:

– Оранжевый цвет не относится к основным, это сочетание красного, желтого и розового различной интенсивности. До появления пернецианских[38] сортов оранжевых роз было очень мало. Все оранжевые, абрикосовые, красно-желтые и коралловые розы в той или иной степени облагорожены розовым цветом. Некоторые из них достигают превосходного оттенка Cuisse de Nymphe émue[39].

Лу открыл рот от удивления.

– Что-нибудь не так?

Гарри Баллард тяжело выдохнул.

– А что ты знаешь о Карпентере? – задиристо спросил он.

– Карпентер, Милфорд. Родился в тысяча восемьсот девяносто восьмом году в Чикаго, штат Илли…

– Это все не то, – прервал его Гарри. – Меня это не интересует. Коммунист он или нет – вот все, что мне о нем нужно знать.

– В предвыборную кампанию входит множество элементов, – против своей воли продолжал Фред, – личность кандидата, его доходы – если они есть, отношения с прессой, экономическими группами, традиции, опросы общественного мнения…

– А я говорю, что он комми! – повысил голос Гарри.

– Ты голосовал за него на прошлых выборах, – вмешался Лу. – И я то…

– Не голосовал я за него! – взорвался Гарри, багровея с каждым мгновением.

На лице Фреда Элдермана снова появилось отрешенное выражение.

– Воспоминания о том, чего на самом деле не было, – это своеобразное нарушение памяти, известное под разными названиями, такими как патологическая ложь или мифомания.

– Ты назвал меня лжецом, Фред?

– Она отличается от обычной лжи тем, что говорящий сам в нее верит и…

– Откуда у тебя этот синяк под глазом? – спросила потрясенная Ева, когда он зашел в кухню. – Неужели ты подрался, в твоем-то возрасте?

Она еще раз взглянула на его лицо и бросилась к холодильнику. Пока он рассказывал, что произошло, Ева прижимала кусок бифштекса к его заплывающему глазу.

– Он просто бандит! – приговаривала она. – Бандит!

– Я не виню его, – возразил Фред. – Я сам его оскорбил. Теперь я даже не понимаю, что говорю. В голове все перемешалось.

Ева встревоженно посмотрела на его сгорбившуюся фигуру:

– Когда же наконец доктор Бун тобой займется?

– Не знаю.

Через полчаса, несмотря на протесты Евы, он отправился вместе с напарником прибираться в библиотеке. Но едва Фред туда вошел, как тут же охнул, схватился за виски и упал на колени.

– Голова, моя голова! – задыхаясь, простонал он.

Фред долго сидел в холле возле лестницы, пока боль в голове не утихла. Он уставился в блестящий кафельный пол, чувствуя себя так, будто выдержал двадцать раундов против чемпиона мира в тяжелом весе.

Утром его навестил Артур Б. Фетлок, невысокий и коренастый сорокадвухлетний заведующий кафедрой психологии. Одетый в полосатое пальто, со шляпой-пирожком на голове, он деловито прошел по дорожке, поднялся по истертым ступеням крыльца и надавил на кнопку звонка. Ожидая, когда ему откроют, он энергично прихлопывал руками в кожаных перчатках, а изо рта у него шел пар.

– Да? – открыв дверь, сказала Ева.

Профессор Фетлок сообщил цель своего визита, даже не заметив, как застыло в испуге лицо Евы. Утешая себя тем, что его прислал доктор Бун, она повела Фетлока наверх по покрытой ковром лестнице.

– Он все еще в постели, – объяснила она на ходу. – Вчера у него был приступ.

– Вот как? – ответил Артур Фетлок.

Представив профессора больному, Ева оставила их одних. Фетлок тут же начал задавать вопросы, а Фред Элдерман, опираясь локтями на подушку, как мог отвечал на них.

– Насчет вашего приступа… – начал Фетлок. – Как это произошло?

– Не знаю, профессор. Я зашел в библиотеку, и вдруг… ну хорошо, это было как будто тебе на голову вывалили тонну цемента. Нет, не на голову, а прямо внутрь.

– Поразительно. А те знания, которые вы, по вашим словам, приобрели, – вы не почувствовали, случайно, что они увеличились после того злополучного посещения библиотеки?

Фред кивнул:

– Теперь я знаю больше, чем раньше.

Профессор сложил руки домиком и постучал подушечками пальцев друг о друга:

– Книга Пеи[40] о языке. Раздел 9-Б в библиотеке, номер 429.2, если мне не изменяет память. Вы можете ее процитировать?

Фред захлопал глазами, но слова сами хлынули из него:

– Лейбниц первым выдвинул теорию о том, что все языки возникли не из какого-то зафиксированного историей источника, а от праязыка. В некотором смысле он был предшественником…

– Хорошо, хорошо, – сказал Фетлок. – Видимо, это случай непосредственного проявления телепатии вместе с ясновидением.

– И что это значит?

– Телепатия, Элдерман, телепатия! Вероятно, когда вы оказываетесь рядом с книгой или образованным человеком, то считываете с них всю информацию. Когда вы убирали кабинет французского языка, вы заговорили по-французски. Когда работали в кабинете математики, то потом сыпали цифрами, таблицами и аксиомами. То же самое со всеми остальными книгами, предметами и людьми. – Он нахмурился, выпятив губы. – Да, но почему?

– Causa qua re[41], – пробормотал Фред.

Фетлок издал короткий непонятный звук.

– Да, я тоже хотел бы знать. А впрочем… – Он вдруг подался вперед. – Что вы сказали?

– Как я мог узнать все это? – с беспокойством спросил Фред. – То есть…

– Здесь нет ничего странного, – заявил коренастый психолог. – Понимаете, еще ни один человек не использовал полностью способность мозга к познанию. У него еще остается большой потенциал. Возможно, именно это и произошло с вами – вы использовали этот потенциал.

– Но как?

– Спонтанное проявление телепатии и ясновидения плюс неограниченный потенциал и возможность сохранения огромных объемов информации. – Фетлок тихо присвистнул. – Удивительно! В самом деле удивительно. Ну что ж, мне пора.

– Но что же мне делать? – взмолился Фред.

– Как это «что делать»? Радоваться, – с воодушевлением сказал профессор. – Совершенно фантастический дар. Послушайте, что вы скажете, если я позову коллег побеседовать с вами? Неофициально, разумеется.

– Но…

– Они будут в восторге, в полном восторге. Нужно написать статью в журнал.

– Но что все это значит, профессор? – дрожащим голосом спросил Фред Элдерман.

– О, мы обязательно исследуем ваш случай, не беспокойтесь. Это уникальный феномен, не имеющий прецедентов. – Он с восхищенным недоверием покачал головой. – Невероятно!

Профессор Фетлок ушел, а подавленный Фред все еще сидел на кровати. Значит, ничего нельзя сделать – только извергать из себя бесконечные загадочные слова, а по ночам мучиться вопросом, что за ужасная история с ним произошла. Возможно, профессор действительно восхищен, возможно, постороннему человеку этот случай покажется изысканной пищей для ума. Но для него самого это было темное и с каждым днем все более пугающее дело.

Но почему? Почему? Фред не мог ни ответить на этот вопрос, ни избавиться от него.

Когда вошла Ева, он все еще думал об этом. Фред поднял голову, Ева села рядом с ним на кровать.

– Что он говорит? – с тревогой спросила она.

Фред рассказал, и Ева отреагировала точно так же, как и он сам.

– И это все? Радоваться этому? – Она рассерженно поджала губы. – Что это за профессор? Зачем доктор Бун вообще прислал его?

Вместо ответа Фред лишь покачал головой.

У него был такой потерянный вид, и она погладила его по щеке:

– Больно, дорогой?

– Мне больно внутри. В моей…

Его горло внезапно сжалось.

– Если рассматривать мозг как живую ткань с незначительным давлением, окруженную двумя изменчивыми средами – кровью, содержащейся внутри, и спинномозговой жидкостью, находящейся снаружи и заполняющей желудочки мозга, то мы…

Он резко замолчал, его била мелкая дрожь.

– Помилуй нас, Господи, – прошептала Ева.

– Как сказал в своих «Аргументах против веры в Бога» Секст Эмпирик, «те, кто определенно утверждает, что Бог есть, пожалуй, будут принуждены к нечестию. Ибо…»

– Фред, прекрати!

Он ошеломленно посмотрел на нее.

– Фред, ты ведь не… не понимаешь, что говоришь?

– Нет, ничего не понимаю. Я просто… Что со мной, Ева?

– Все в порядке. – Ева сжала его руку и погладила ее. – Прошу тебя, не волнуйся.

Но он все равно волновался. Потому что под всеми этими сложными знаниями, заполнившими его мозг, он оставался прежним человеком – простым, ничего не понимающим… и испуганным.

Почему это произошло?

В каком-то ужасном смысле он превратился в губку, впитывающую все больше и больше знаний. Однажды наступит день, когда там не останется свободного места.

И он лопнет.

В понедельник утром профессор Фетлок остановил его в коридоре:

– Элдерман, я поговорил с коллегами, и они в таком же восхищении, как и я. Давайте встретимся сегодня вечером, вы не возражаете? Я могу освободить вас на сегодня от работы.

Фред уныло взглянул на пышущего энтузиазмом профессора:

– Хорошо.

– Вот и прекрасно! Тогда, скажем, в шестнадцать тридцать? В моем кабинете?

– Да.

– Можно я вам кое-что предложу? – спросил профессор. – Прогуляйтесь пока по университету, по всем кафедрам.

Когда они расстались, Фред спустился в подвал и оставил там свои инструменты.

В шестнадцать двадцать пять Фред открыл тяжелую дверь кафедры психологии. Он стоял в терпеливом ожидании, держась за ручку двери, пока кто-то из толпы преподавателей не заметил его. Профессор Фетлок отошел от коллег и поспешил к нему:

– Элдерман! Входите, входите.

– Скажите, профессор, доктор Бун ничего больше не говорил? – спросил Фред. – Насчет…

– Нет, ничего не говорил. Не беспокойтесь, мы с этим разберемся. Идемте со мной. Я хочу… Леди и джентльмены, прошу вашего внимания!

Фреда представили окружившим его ученым. Он старался сохранять беззаботный вид, хотя нервы были напряжены, а сердце тревожно билось.

– Вы прогулялись по университету, как я вам предложил? – громко и многозначительно спросил Фетлок.

– Да… сэр.

– Отлично, отлично. – Профессор Фетлок решительно кивнул. – Так мы получим полную картину. Представьте себе, леди и джентльмены, вся сумма знаний нашего университета в голове у одного человека!

Преподаватели недоверчиво зашумели.

– Нет-нет, я говорю совершенно серьезно! – заявил Фетлок. – Можете проверять сколько угодно. Задавайте вопросы!

Во внезапно установившейся тишине Фред Элдерман стоял и думал о том, что сказал профессор Фетлок. Знания всего университета в его голове. Это означало, что он больше ничего не сможет здесь получить.

И что же дальше?

Дальше посыпались вопросы… и ответы. Мертвым, монотонным голосом.

– Что произойдет с Солнцем через пятнадцать миллионов лет?

– Если Солнце продолжит излучать энергию с той же интенсивностью, то через пятнадцать миллионов лет вся его масса превратится в излучение.

– Что такое корневой тон?

– Составные части гармонического лада имеют неравную ценность. Некоторые из них более важны и доминируют над общим звучанием. Эти корневые…

Знания всего университета в его голове.

– Назовите пять ордеров римской архитектуры.

– Тосканский, дорический, коринфский, ионический, композитный. Тосканский ордер является упрощенным вариантом дорического. В дорическом сохраняются триглифы. Коринфский характеризуется…

Он больше не сможет здесь ничего получить. Его мозг переполнен. Почему?

– Что такое буферная емкость?

– Буферная емкость раствора определяется как dx/dpH, где dx – бесконечно малая величина сильной кислоты или…

Почему?

– Как будет «мгновение назад» по-французски?

– Il n’ y a qu’ un instant[42].

Вопросы сыпались непрерывно, голоса становились все более и более взволнованными, пока ученые не начали почти кричать.

– С чем связана литература?

– Литература по сути своей связана с идеями, ибо описывает человека и общество, она, если можно так выразиться, занимается формулировками, оценкой и…

Почему?

– Правило топовых огней для паровых судов.

Раздался смех.

– Паровое судно в движении должно нести на фок-мачте либо перед ней или же на носу судна, если у него нет фок-мачты, яркий белый фонарь, устроенный так, чтобы…

Смех затих. Вопросы продолжались.

– Как взлетает трехступенчатая ракета?

– Трехступенчатая ракета взлетает вертикально, с небольшим наклоном в направлении на восток, полное сгорание происходит примерно…

– Кем был граф Бернадотт?

– Назовите побочные продукты переработки нефти.

– Какой город…

– Кто…

– Что…

– Когда…

И когда все закончилось, когда он ответил на все заданные вопросы, нависла долгая, тяжелая тишина. Он стоял, все еще ошеломленный и дрожащий, и его наполняло окончательное знание.

Зазвонил телефон, и все вздрогнули.

Профессор Фетлок поднял трубку:

– Это вас, Элдерман.

Фред подошел к телефону и взял трубку.

– Фред? – услышал он голос Евы.

– Oui[43].

– Что?

Он вздрогнул:

– Прости, Ева. Я хотел сказать, что да, это я.

Он услышал, как она всхлипнула на другом конце линии.

– Фред, я… я просто удивилась, что ты не пришел домой вовремя, и позвонила тебе на работу, и Чарли сказал…

Фред рассказал ей о встрече с учеными.

– Ох, – вздохнула она. – Так ты придешь домой… к ужину?

Окончательное знание просачивалось в него, медленно поднимаясь все выше.

– Постараюсь, Ева. Думаю, что да, приду.

– Фред, я беспокоилась.

Он печально улыбнулся:

– Не о чем беспокоиться, Ева.

И тут в его голову ворвалось послание. Он сказал: «До свидания, Ева» – и повесил трубку.

– Мне нужно идти, – объявил он Фетлоку и остальным.

Фред не расслышал, что они ответили. Слова, как и путь из кабинета в коридор, заслонила собой внезапная острая необходимость выйти в кампус.

Лица вопрошающих исчезли, и ноги сами понесли его по коридору. Причины его действий, как и слов, были за пределами понимания. Что-то влекло его. Прежде он говорил, не понимая, что говорит, а теперь шел по коридору, не понимая, куда идет.

Задыхаясь, он промчался через вестибюль. В послании говорилось: «Иди. Пора».

Все эти вещи, все множество вещей – кто по своей воле захотел бы знать их? Все эти бесконечные факты земного знания.

Земное знание…

Наполовину шагом, наполовину бегом Фред спустился с крыльца в темноту раннего вечера и увидел в небе голубовато-белый мерцающий свет. Свет был направлен мимо деревьев и домов прямо к нему.

Фред потрясенно стоял и смотрел на него, теперь уже точно зная, почему получил все свои знания.

Голубовато-синий свет пробивался прямо к нему с пронзительным завывающим гулом. Где-то в другой стороне темного кампуса вскрикнула девушка.

«Жизнь на других планетах не только возможна, – ворвались в его голову заключительные слова, – но и весьма вероятна».

Свет достиг его и отпрыгнул назад к своему источнику, как молния отскакивает от громоотвода обратно в грозовую тучу. Оставив Фреда в пугающей темноте.

Вечером в кампусе обнаружили старика, бесцельно, как сомнамбула, бредущего по лужайке кампуса. С ним пытались заговорить, но язык его был нем. Наконец они догадались заглянуть в его бумажник, узнали его имя и адрес и отвели домой.

Год спустя он снова обрел способность говорить и с запинкой произнес первые слова. Это случилось ночью, когда жена застала его в ванной с губкой в руке.

– Фред! Что ты здесь делаешь?

– Меня выжали, – ответил он.