Мужчина в темном плаще приехал в Джерман-Корнерс в пятницу днем, в четырнадцать тридцать. Через зал автобусной станции он прошел к буфетной стойке, за которой полная седая женщина протирала свои очки.
– Скажите, пожалуйста, – спросил он, – как мне найти представителя власти?
Женщина посмотрела сквозь очки без оправы на высокого приятного мужчину, чуть моложе сорока лет.
– Какой еще власти? – удивилась она.
– Ну, как бы это сказать, констебля. Или.
– Шерифа?
– Да, конечно, – улыбнулся мужчина. – Как мне найти шерифа?
Получив указания, он вышел со станции. День был пасмурный. Дождь накрапывал с самого утра, когда он проснулся в автобусе, медленно ползущем по горам в сторону Каска-Велли. Мужчина поднял воротник, сунул руки в карманы плаща и торопливо пошел по Мейн-стрит.
Он испытывал острое чувство вины, из-за того что не приехал раньше, но ему столько всего нужно было сделать, чтобы разобраться с проблемами своих двоих детей. Даже зная, что с Хольгером и Фанни что-то случилось, он смог уехать из Германии только теперь – спустя почти год после того, как получил последние известия от Нильсенов. Жаль, что Хольгер выбрал такую глухомань для своей части четырехстороннего эксперимента.
Профессор Вернер прибавил шагу, ему не терпелось узнать, что стряслось с Нильсенами и их сыном. Успехи мальчика были просто феноменальны, они в самом деле всех вдохновляли. В глубине души Вернер опасался чего-то ужасного, но все же надеялся: все живы и здоровы.
Но если так, то чем же объясняется их долгое молчание?
Вернер с тревогой покачал головой. Возможно, все дело в городе? Экленбургу пришлось несколько раз переезжать, чтобы укрыться от любопытных взглядов – иногда безобидных, а порой и откровенно враждебных. Что-то похожее могло произойти и с Нильсеном. Общественное мнение маленького городка иногда принимает ужасающие формы.
Приемная шерифа располагалась через квартал. Вернер еще быстрей зашагал по узкому тротуару, затем открыл дверь и вошел в большой, жарко натопленный кабинет.
– Да? – сказал шериф, подняв взгляд от стола.
– Я хотел бы узнать об одной семье, – начал Вернер. – Их фамилия Нильсены.
Шериф Гарри Уилер растерянно уставился на высокого незнакомца.
Кора гладили брюки Пола, когда зазвонил телефон. Вернув утюг на подставку, она прошла через кухню и взяла трубку:
– Да?
– Кора, это я.
Ее лицо тревожно напряглось.
– Гарри, что-то случилось?
Он не ответил.
– Гарри?
– Приехал один человек из Германии.
Кора замерла, глядя на календарь на стене, но буквы и цифры расплывались перед глазами.
– Кора, ты меня слышишь?
Она проглотила сухой комок в горле.
– Да.
– Я. мне придется привести его к нам домой.
Кора прикрыла глаза.
– Я поняла, – пробормотала она и повесила трубку.
Кора развернулась и подошла к окну. «Дождь собирается», – подумала она. Погода полностью соответствовала ситуации.
Она зажмурилась и крепко сжала кулаки, так что ногти впились в кожу.
– Нет, – почти задыхаясь, прошептала она. – Нет.
Через несколько мгновений она открыла блестящие от слез глаза, и взгляд ее замер на дороге. Кора стояла в оцепенении, вспоминая тот день, когда мальчика привезли к ней.
Если бы дом загорелся не посреди ночи, какие-то шансы еще оставались бы. От Джерман-Корнерс его отделяла двадцать одна миля, но первые пятнадцать проходили по муниципальному шоссе, а остальные шесть – по грунтовой дороге, ведущей на север, к лесистым холмам, и они отнимали даже больше времени.
Когда Бернхард Клаус заметил пожар, дом уже был охвачен пламенем.
Клаус вместе с семьей жил в пяти милях в стороне, на Поднебесном холме. Приблизительно в половине второго ночи он встал с кровати попить воды. Окно ванной комнаты выходило на север, поэтому Клаус разглядел крошечные вспышки в темноте.
– Gott’n’immel – ошеломленно пробормотал он, выскакивая из ванной.
Клаус тяжело протопал по лестничному ковру и на ощупь, вдоль стены, пробрался в гостиную. Долго крутил ручку телефона, пока не разбудил дежурную телефонистку, и выдохнул в трубку:
– Пожар в доме Нильсена!
Кроме позднего часа и отдаленности, дом был обречен по еще одной причине. В Джерман-Корнерс не имелось официальной пожарной команды. Безопасность кирпичных и деревянных домов целиком зависела от усилий добровольцев. В самом городе это не создавало серьезных проблем. Другое дело, если пожар случался в отдаленных районах.
Пока шериф Уилер собрал команду из пяти человек и на стареньком грузовичке привез к месту пожара, дом уже полыхал вовсю. Четверо из шести качали помпу и поливали жалкими струйками воды ревущий и пылающий ад, а шериф Уилер и его помощник Макс Эдерман обошли пожарище со всех сторон.
Проникнуть в дом не было никакой возможности. Они стояли на заднем дворе, поднятыми руками защищаясь от волн жара и морщась от яркого пламени.
– Их уже не спасти! – гаркнул Эдерман, пытаясь перекричать рев пожара.
Шериф Уилер помрачнел.
– Мальчик, – сказал он, но Эдерман не расслышал.
Только водопад сумел бы потушить пожар в старом доме. Все, что могли сделать шестеро мужчин, – это не допустить, чтобы огонь перекинулся на соседние деревья. Темные силуэты пожарных бродили вокруг горящего дома, затаптывая искры и поливая водой случайные языки пламени в кустарнике и опавшей листве.
Мальчика нашли, когда вершину холма на востоке уже окрасил серый рассвет.
Шериф Уилер попытался подойти ближе к горящему дому и заглянуть в боковое окно и вдруг услышал за спиной крик. Он обернулся и рванулся в сторону густого леса на склоне холма в нескольких десятках ярдов позади дома. Не успел он добежать до подлеска, как оттуда вышел тщедушный Том Поултер, пошатываясь под тяжестью Пааля Нильсена.
– Где ты его нашел? – спросил Уилер, подхватывая мальчика за ноги, чтобы облегчить ношу старику.
– Под холмом, – тяжело дыша, ответил Поултер. – Лежал на земле.
– Ожоги есть?
– Не заметил. Пижама на нем целая.
– Дай его мне, – попросил шериф.
Он взял мальчика в свои сильные руки и увидел, что большие зеленые глаза безучастно смотрят на него.
– Так ты очнулся? – удивился Уилер.
Мальчик все глядел и глядел на него, не произнося ни звука.
– С тобой все в порядке, сынок? – спросил Уилер.
Он словно держал в руках статую. Пааль оставался таким же неподвижным и безмолвным.
– Давай накроем тебя одеялом, – пробормотал себе под нос шериф и направился к грузовику.
Пока он нес мальчика, тот с застывшим, как маска, лицом неотрывно смотрел на горящий дом.
– Это шок, – прошептал Поултер, и шериф мрачно кивнул.
Они попытались уложить его на пассажирское сиденье и накрыть одеялом, но он продолжал сидеть и так и не сказал ни слова. Предложенный Уилером кофе стекал по губам мальчика на подбородок. Двое мужчин стояли возле кабины грузовика, а Пааль сквозь лобовое стекло наблюдал, как догорает его дом.
– Совсем плохо дело, – заметил Поултер. – Не говорит, не плачет – вообще ничего.
– Ожогов у него нет, – озадаченно сказал Уилер. – Как же он сумел выбраться из дома и не обжечься?
– Может быть, его родные тоже выбрались? – предположил Поултер.
– Где же они тогда?
– Не знаю, Гарри. – Старик покачал головой.
– Пожалуй, лучше отвезти мальчика к Коре, – решил шериф. – Не оставлять же его здесь.
– Думаю, мне стоит поехать с тобой, – сказал Поултер. – У меня еще осталась недоставленная почта.
– Хорошо.
Уилер сказал остальным четверым пожарным, что вернется через час или около того и привезет завтрак и замену. Затем они с Поултером сели в кабину рядом с Паалем, и шериф нажал на педаль газа. Двигатель судорожно закашлял, закряхтел и наконец завелся. Шериф разогрел его на холостых оборотах, а затем переключил передачу. Грузовик медленно покатился по грунтовой дороге к шоссе.
Пока горящий дом было видно в заднее окно, Пааль продолжал смотреть на него неподвижным взглядом. Потом он повернулся, и одеяло соскользнуло с его худых плеч. Том Поултер накрыл его снова.
– Согрелся? – спросил он.
Мальчик посмотрел на Поултера так, будто никогда в жизни не слышал человеческого голоса.
Услышав, что грузовик повернул к дому, Кора Уилер быстро включила газовую плиту. Когда ботинки мужа застучали по ступенькам заднего крыльца, тонко нарезанные кусочки бекона уже лежали на одной сковороде, на другой подрумянивались белые луны оладий, а рядом подогревался заранее сваренный кофе.
– Гарри.
Заметив мальчика на руках у мужа, она встревоженно охнула и поспешила к нему через кухню.
– Давай уложим его в кровать, – сказал Уилер. – Думаю, у него шок.
Хрупкая женщина быстро взбежала по лестнице, открыла дверь в бывшую комнату Дэвида и бросилась к кровати. Когда вошел Уилер, она уже приготовила постель и включила одеяло с электроподогревом.
– Он ранен?
– Нет. – Уилер положил мальчика на кровать.
– Бедняжка! – запричитала Кора, подворачивая одеяло вокруг худенького тела. – Ах ты, мой маленький!
Она убрала мягкие светлые волосы с его лба и улыбнулась мальчику:
– А теперь спи, дорогой. Все будет хорошо. Спи.
Уилер стоял рядом с ней и видел, что семилетний мальчик смотрел на Кору тем же самым пустым, безжизненным взглядом. Ничего не изменилось с тех пор, как Том Поултер вынес его из леса.
Шериф повернулся и спустился в кухню. Он вызвал по телефону вторую смену пожарных, потом перевернул оладьи и бекон и налил себе кофе в чашку. Пока он пил кофе, Кора спустилась по задней лестнице и подошла к плите.
– Его родители. – начала она.
– Не знаю, – покачал головой Уилер. – Мы не смогли подойти близко к дому.
– Но как же мальчик.
– Том Поултер нашел его снаружи.
– Снаружи, – повторила она.
– Мы не знаем, как он выбрался, – объяснил Уилер. – Знаем только, что он там был.
Его жена притихла. Она поставила перед ним тарелку с оладьями, а затем положила руку ему на плечо.
– Ты выглядишь уставшим. Может, поспишь немного?
– Потом.
Она кивнула, погладила его по плечу и отошла.
– Бекон скоро будет готов.
Он пробурчал что-то в ответ. Потом полил оладьи кленовым сиропом и сказал:
– Думаю, его родители погибли. Это был ужасный пожар. Когда я уезжал, там еще горело. Мы ничего не смогли с этим поделать.
– Бедный мальчик, – вздохнула она.
Кора стояла у плиты и смотрела, как завтракает уставший муж.
– Я пыталась поговорить с ним, – заметила она, качая головой, – но он не сказал ни слова.
– Нам тоже, – подтвердил Уилер. – Только смотрел. – Он уставился в стол, задумчиво жуя оладьи, а потом добавил: – Как будто он вообще не умеет говорить.
Вскоре после десяти утра подоспел и водопад – хлынул дождь, – и горящий дом с треском и шипением превратился в обугленные дымящиеся развалины.
Шериф Уилер, усталый, с покрасневшими глазами, неподвижно сидел в кабине грузовика, пока ливень немного не утих. Потом с кряхтением открыл дверь и вылез из кабины. Поднял воротник плаща, натянул поглубже широкополую ковбойскую шляпу и обошел машину сзади.
– Пошли, – сказал он сухим, хриплым голосом и побрел по липкой грязи к дому.
Входная дверь осталась на месте. Уилер и прочие обошли ее и перелезли через обвалившуюся стену гостиной. От дымящейся древесины все еще исходили слабые волны жара. Влажный запах тлеющих ковров и мебельной обивки забивал горло и едва не выворачивал желудок.
Шериф прошел по разбросанным на полу обгоревшим книгам, их корешки хрустели под ногами. Дыша сквозь сжатые губы, он направился в коридор. Дождь продолжал барабанить по спине и плечам. «Только бы они успели выбраться, – думал он. – Господи, только бы они успели выбраться».
Они не успели. Так и остались лежать в своих постелях, больше не похожие на людей, почерневшие и свернувшиеся, словно чипсы. Шериф посмотрел на них и побледнел.
Один из его помощников тронул мокрой веткой что-то лежавшее на матрасе.
– Трубка, – услышал Уилер сквозь шум дождя. – Должно быть, он курил в постели и заснул.
– Возьмите какие-нибудь одеяла, – распорядился Уилер, – и отнесите их в грузовик.
Двое мужчин молча развернулись и побрели через развалины назад.
Шериф никак не мог оторвать взгляд от тел профессора Хольгера Нильсена и его жены Фанни, превратившихся в гротескные пародии на ту прекрасную семейную пару, какую он помнил, – высокого широкоплечего Хольгера, хладнокровного и властного человека, и стройную Фанни, с каштановыми волосами, мягкими чертами лица и румянцем на щеках.
Уилер резко развернулся и вышел из бывшей спальни, едва не споткнувшись об упавшую балку.
Но как же мальчик? Что с ним теперь будет? Вчера Пааль в первый раз в своей жизни оказался вне дома. Родители были центром его жизни, Уилер прекрасно понимал это. Не стоило удивляться потрясенному и непонимающему выражению лица мальчика.
И все же как он узнал, что отец и мать погибли?
Проходя через гостиную, шериф увидел, что один из его людей разглядывает обгоревшую книгу.
– Посмотри на это. – Он протянул книгу Уилеру.
Шериф мельком взглянул на название «Неизведанный разум» и раздраженно отвернулся.
– Положи на место! – резко бросил Уилер и вышел из сгоревшего дома широкими тревожными шагами.
Он уносил с собой память об облике Нильсенов и не дающий покоя вопрос.
Как Пааль выбрался из дома?
Пааль проснулся.
Он долго разглядывал бесформенные трепещущие тени, что танцевали на потолке. Снаружи шел дождь. Ветер шуршал ветвями деревьев за окном, которые и отбрасывали движущиеся тени в это незнакомое помещение. Пааль лежал в теплой постели, воздух приятно холодил легкие и пощипывал бледные щеки.
Но где же мать и отец? Пааль прикрыл глаза и попытался ощутить их присутствие. В доме их не было. Но где же тогда они?
«Руки моей матери». Пааль освободил сознание от всего, кроме главного, запускающего символа. Они лежали на черном бархате его мысленной концентрации – бледные, прекрасные руки, такие мягкие, когда к ним прикасаешься или они прикасаются к тебе. Механизм, который поднимал его разум на необходимый уровень восприятия.
У него дома в этом не было необходимости. У него дома все имело смысл. Каждый предмет, к которому он прикасался, обладал способностью раскрывать его разум. Даже сам воздух, казалось, был наполнен сознанием, источал неизменную заботу о нем.
Но не здесь. Здесь ему постоянно приходилось преодолевать сопротивление чуждых вещей.
«Поэтому я убежден, что каждый ребенок рождается с этой интуитивной способностью». Слова отца появились опять, как паутина с драгоценными росинками между пальцев матери. Он смахнул их. Получившие свободу руки неторопливо поглаживали в темноте точку его умственного сосредоточения. Глаза оставались закрытыми, на лбу выступил узор морщинок, крепко сжатые челюсти побелели от напряжения. Уровень восприятия повысился, как прибывающая вода.
Чувствительность тоже невольно повысилась.
Проявился причудливый лабиринт звуков – стремительно падающие с неба, барабанящие по стеклу и стекающие вниз капли дождя, запутанный узел порывов ветра, шуршащего в ветвях деревьев и свистящего под острой кромкой крыши, потрескивание каркаса дома; каждый шепот вплетался в общее знание.
Обоняние тоже обострилось, и целое облако ароматов наполнило мозг – дерево и шерсть, сырой кирпич, пыль и накрахмаленное постельное белье. Чуткие пальцы улавливали прохладу и тепло, тяжесть одеяла и нежное прикосновение скомканной простыни. Во рту ощущался привкус холодного воздуха и старого дома. Зрение во всем этом не участвовало, только руки.
Тишина. Никакого отклика. Ему никогда не приходилось ждать ответов так долго. Обычно они легко и свободно накрывали его. Руки матери становились видны ясней. В них пульсировала жизнь. Не получив ответа, он поднялся еще выше. «Этот нижний уровень создает фундамент для более важных явлений», – говорил отец. Пааль еще никогда не выходил за пределы нижнего уровня.
Выше, еще выше. Словно чьи-то холодные руки поднимали его к невиданным высотам. Побеги острого разума тянулись к самой вершине, отчаянно выискивая надежную точку опоры. Руки разрывали облака, пока те не рассеялись.
И вот он подплыл к почерневшему хаосу на месте дома, сверкающая пелена дождя повисла перед глазами. Он увидел входную дверь, ожидающую прикосновения его руки. Дом приближался, его облизывали языки тумана. Ближе, еще ближе.
«Нет, Пааль».
Его тело, лежащее на кровати, затряслось. Холод сковал разум. Дом внезапно исчез, унося с собой пугающую картину двух черных силуэтов, лежавших на.
Пааль задрожал еще сильней, неподвижно уставившись в одну точку. Его восприятие унесло водоворотом в тайное убежище. Осталось только одно знание – родители умерли. И это они во сне вывели его из пылающего дома.
А сами сгорели.
Той ночью они поняли, что Пааль не умеет говорить.
Они не нашли никакой причины этому. Язык у мальчика был на месте, горло выглядело совершенно здоровым. Уилер сам заглянул ему в рот и проверил. Но Пааль не говорил.
– Вот, значит, в чем было дело, – сокрушенно покачал головой шериф.
Было уже около одиннадцати. Пааль снова уснул.
– О чем это ты, Гарри? – спросила Кора, расчесывая русые волосы перед зеркалом туалетного столика.
Уилер повесил брюки на спинку стула.
– Когда мы с мисс Франк пытались убедить Нильсенов, что мальчика пора отдать в школу, они каждый раз отвечали «нет». Теперь я понимаю почему.
Она взглянула на его отражение в зеркале:
– Должно быть, с ним что-то не в порядке.
– Ну что ж, мы можем позвать доктора Штайгера, пусть он осмотрит мальчика. Но я думаю, дело не в этом.
– Но они же были образованными людьми, – возразила Кора. – По какой причине они могли бы не желать, чтобы мальчик научился говорить? Если только он не немой от рождения.
Уилер опять покачал головой:
– Кора, они были странными. Из них слова было не вытянуть. Как будто они делали тебе одолжение, разговаривая с тобой. или что-то еще в том же роде. – Он раздраженно хмыкнул. – Неудивительно, что они не хотели отдавать ребенка в школу. – Уилер сел на кровать и с кряхтением разулся. – Ну и денек, – проворчал он.
– Вы нашли что-нибудь в доме?
– Ничего. Вообще никаких документов, удостоверяющих личность. Дом сгорел дотла.
Только груда книг, но они не дают никакой зацепки.
– А других способов нет?
– Нильсены никогда не открывали кредита в городе. У них не было даже гражданства, поэтому профессор не был зарегистрирован на призывном участке.
– Ох.
Кора еще раз взглянула на свое лицо, отраженное в овальном зеркале. Потом опустила взгляд к фотографии на туалетном столике. Дэвид в девятилетнем возрасте. Она подумала, что мальчик Нильсенов очень похож на Дэвида. Такой же рост и фигура. Пожалуй, только волосы у Дэвида были чуть темней, но.
– Что нам с ним делать дальше?
– Даже не знаю, что сказать. Думаю, нужно подождать. Том Поултер говорит, что в конце каждого месяца Нильсены получали по три письма. Из Европы. Нужно дождаться этих писем и отправить ответы по адресам на конвертах. Может быть, у мальчика есть родственники за границей.
– Европа, – сказала она, скорее самой себе. – Это так далеко.
Муж что-то пробурчал, потом отогнул одеяло и тяжело опустился на матрас.
– Устал, – проворчал он. Потом посмотрел в потолок и добавил: – Ложись спать.
– Скоро лягу.
Она сидела у зеркала, рассеянно расчесывая волосы, пока храп мужа не нарушил тишину. Тогда она тихонько поднялась и вышла в коридор.
Река лунного света текла через кровать, по маленьким, неподвижно лежащим рукам мальчика. Кора стояла в темноте и смотрела на его руки. На мгновение ей показалось, что в кровати, как прежде, лежит Дэвид.
Это были звуки.
Словно кто-то непрерывно колотил дубинкой по его живому уму. Бесконечный и бессвязный гул пульсировал и бился в голове. Он чувствовал, что это какая-то попытка общения, но от него было больно ушам, он сковывал восприятие и преграждал течение мысли прочной, непреодолимой стеной.
Иногда, в редкие минуты тишины, он различал трещину в этой стене и на короткое мгновение мог ухватиться за фрагмент смысла, как животное, что успевает схватить кусочек приманки, прежде чем захлопнутся челюсти капкана.
Но затем звуки возникали снова, поднимаясь и падая без всякого ритма, дребезжа, скрипя и царапая живую сверкающую поверхность восприятия, пока оно не становилось сухим, болезненным и сумбурным.
– Пааль, – проговорила она.
Прошла неделя. До прихода писем оставалась еще одна.
– Пааль, неужели они никогда не разговаривали с тобой? Пааль?
Кулаки звуков больно били по его обостренным чувствам, сжимали пальцами чуткие нервные центры его мозга.
– Пааль, неужели ты не узнаёшь свое имя? Пааль?
У него не было никаких физических отклонений. Доктор Штайгер подтвердил это. Ничто не мешало ему говорить.
– Мы научим тебя, Пааль. Все будет хорошо, дорогой. Мы тебя научим.
Словно тупой нож пытался перерезать ткань его сознания.
– Пааль. Пааль.
Он понимал, что Пааль – это он сам. Но на слух это звучало иначе: только мертвый, угнетающий шум, монотонный, лишенный того множества взаимосвязей, что жили у него в голове. В его мыслях это были не просто буквы, а разные стороны его личности, его знаний о самом себе, об отце и матери, о жизни. Когда родители звали его или мысленно произносили его имя, это была не только маленькая твердая основа, но и сплетенные с ним вспышки осознания, не ограниченные звуком.
– Пааль, неужели ты не понимаешь? Это твое имя – Пааль Нильсен. Неужели не понимаешь?
Пааль. Звуки стучали по его оголенным чувствам, жалили их. Пааль. Пааль. Они пытались разрушить его способности и бросить в свою утробу.
– Пааль. Ну попробуй: Пааль. Повторяй за мной: Па-аль. Па-аль.
Он вырывался и в панике убегал, а она шла за ним туда, где он съежился от боли и страха в кровати ее сына.
Затем на долгое время приходил покой. Она брала его на руки и, словно все поняв, не говорила ничего. Наступала тишина, и грохот звуков больше не бил по его разуму. Она гладила его по волосам и поцелуями вытирала со щек беззвучные слезы. Он согревался у нее на руках, и его разум, будто пугливый зверек, снова выглядывал из своего тайного убежища – и ощущал идущую от этой женщины волну понимания. Чувство, которое не нуждалось ни в каких звуках.
Любовь – бессловесную, ничем не стесненную и прекрасную.
Шериф Уилер уже выходил из дому, когда зазвонил телефон. Он остановился в прихожей, дожидаясь, когда Кора поднимет трубку.
– Гарри! – услышал он ее голос. – Ты уже ушел?
Шериф вернулся на кухню и взял трубку:
– Уилер слушает.
– Гарри, этом Том Поултер. Письма пришли.
– Сейчас приеду, – ответил Уилер и повесил трубку.
– Письма? – спросила жена.
Уилер кивнул.
– Ох, – едва слышно прошептала она.
Через двадцать минут Уилер зашел в почтовое отделение, и Поултер пододвинул к нему лежавшие на столе письма. Шериф принялся разглядывать почтовые штемпели.
– Швейцария, – прочитал он. – Швеция. Германия.
– Все сразу, – заметил Поултер. – Как всегда. Тридцатого числа каждого месяца.
– Как я понимаю, мы не можем их вскрыть.
– Ты же знаешь, я бы с радостью разрешил, если бы мог. Но закон есть закон. Мы должны отослать их назад нераспечатанными. Так положено.
– Ладно.
Уилер достал ручку, переписал обратные адреса к себе в блокнот и пододвинул письма ближе к Тому:
– Спасибо.
Он вернулся домой в четыре часа дня. Кора сидела в гостиной с Паалем. На лице мальчика было смущенное выражение – он одновременно и хотел угодить Уилеру, и боялся снова услышать неприятные звуки. Он сидел рядом с Корой на диване с таким видом, будто вот-вот расплачется.
– Пааль, – Кора обняла вздрагивающего мальчика, – не нужно ничего бояться, дорогой мой. Она посмотрела на мужа и расстроенным голосом спросила:
– Что они с ним сделают?
– Не знаю. – Уилер покачал головой. – Должно быть, все же захотят, чтобы он ходил в школу.
– Но мы не можем послать его в школу в таком состоянии.
– Мы не можем никуда его послать, пока не разберемся, что к чему, – поправил ее Уилер. – Я сегодня вечером напишу этим людям.
В тишине Пааль ощутил внезапный взрыв эмоций этой женщины и посмотрел на ее потрясенное лицо.
Боль. Он чувствовал, как боль сочится из нее, словно кровь из смертельной раны.
Пока они молча ужинали, Пааль продолжал ощущать глубокую печаль женщины. Как будто слышал отдаленный плач. В затянувшемся молчании он уловил мгновенные вспышки воспоминаний в ее беззащитном перед болью разуме. Он увидел лицо другого мальчика. Потом оно закружилось и исчезло, и в мыслях женщины возникло его лицо. Эти два видения накладывались одно на другое, как будто боролись за господство над ее разумом.
Неожиданно все исчезло за захлопнувшейся черной дверью, и она сказала:
– Думаю, ты должен им написать.
– Ты сама знаешь, что должен, – ответил Уилер.
Они замолчали, и боль появилась снова. Когда женщина отвела Пааля спать, он посмотрел на нее с такой очевидной жалостью, что она мгновенно отвернулась. Но он продолжал чувствовать, как волны горя разрывают ее разум, пока шаги на лестнице не затихли. Но и после этого он ощущал, словно трепет крыльев ночной птицы, как ее отчаяние медленно перемещается по дому.
– Что ты пишешь? – спросила Кора.
Уилер поднял взгляд от стола. Часы в коридоре, отсчитывая полночь, пробили в седьмой раз. Кора подошла и поставила поднос рядом с его локтем. Горячий аромат свежезаваренного кофе коснулся его ноздрей, и он потянулся к чашке.
– Просто рассказываю, что произошло, – объяснил он. – О пожаре, о гибели Нильсенов. Спрашиваю, не родственники ли они мальчику или, может быть, знают кого-то из его родни.
– А что, если родственники окажутся не лучше родителей?
– Послушай, Кора, – сказал он, подливая в чашку сливки. – Мы уже все обсудили. Это не наше дело.
Она крепко сжала побледневшие губы.
– Испуганный ребенок – это мое дело, – сердито заявила она. – Может быть, ты.
Она замолчала, встретившись с его терпеливым взглядом.
– Что ж, – сказала она, отворачиваясь, – все правильно.
– Кора, это не наше дело.
Он не заметил, как задрожали ее губы.
– Значит, он так и не будет говорить! Будет бояться каждой тени!
Она резко развернулась, и с губ ее сорвался крик, в котором странно переплелись любовь и возмущение:
– Это преступление!
– Это то, что мы обязаны сделать, – спокойно ответил он. – Это наш долг.
– Долг, – повторила она пустым, безжизненным голосом.
Она не могла уснуть. Прерывистый храп Гарри раздражал ее слух. Она лежала и смотрела на скачущие по потолку тени, но перед глазами ее стояла одна и та же картина.
Летний день, звонок в заднюю дверь. На пороге топчутся люди, и среди них Джон Карпентер с виноватым выражением лица. Его руки оттягивает завернутое в одеяло неподвижное тело.
В тишине слышно, как падают капли на выбеленные солнцем доски, медленно и с каждым разом все реже, словно последние удары умирающего сердца. «Он купался в озере, миссис Уилер, и.»
Она вздрогнула, лежа на кровати, как вздрогнула и тогда – потрясенно, безмолвно. От мучительных воспоминаний руки ее сжались до белизны. Все эти годы она ждала – ждала того момента, когда ребенок снова оживит ее дом.
К завтраку Кора вышла с осунувшимся лицом и черными кругами под глазами. С упрямым видом она сновала между плитой и столом, накладывая на тарелку мужа яичницу и оладьи, наливая кофе, но так и не заговорив с ним.
Он поцеловал ее на прощание, и она встала возле окна гостиной, наблюдая, как он устало бредет по дорожке к машине. Муж давно уехал, а Кора все смотрела на три конверта, лежавшие стопкой возле задней крышки почтового ящика.
Пааль спустился по лестнице и улыбнулся ей. Она поцеловала его в щеку и молча встала за его спиной, любуясь тем, как он пьет апельсиновый сок. То, как он сидел, как держал стакан, напоминало ей.
Пока Пааль ел кашу, она дошла до почтового ящика, забрала три конверта и заменила их другими – на случай, если муж спросит почтальона, забрал ли тот утром три его письма.
Пока Пааль ел яичницу, она спустилась в подвал и бросила письма в печь. Сначала загорелось то, что адресовано в Швейцарию. Потом те, что должны были отправиться в Германию и Швецию. Она поворошила угли кочергой; обгоревшие конверты рассыпались и исчезли в огне черным конфетти.
Шли недели, и с каждым днем слабела защита его разума.
– Пааль, дорогой, ну неужели ты не понимаешь?
Терпеливый, ласковый голос этой женщины притягивал его, но одновременно и отпугивал.
– Неужели ты не можешь сказать это для меня? Просто чтобы сделать мне приятное. Пааль?
Он понимал, что ею движет только любовь, но звук постепенно разрушал его. Сковывал мысли, словно заключая в кандалы его дух.
– Ты хочешь ходить в школу, Пааль? В школу. Хочешь?
Ее лицо казалась маской заботливой преданности.
– Попробуй сказать что-нибудь. Пааль. Просто попробуй.
Он защищался, пугаясь все сильней. Тишина приносила его разуму фрагменты смысла. Но звук возвращался и облачал их в громоздкую, неуклюжую плоть. Смысл соединялся со звуками. Эти связи создавались с пугающей быстротой. Он боролся с ними. Звуки покрывали легкие, стремительные символы отвратительным связывающим тестом, которое потом нужно было поместить в печь произношения и разделить на жалкие отрезки слов.
Он боялся этой женщины, но нуждался в ее тепле, в защите ее рук. Словно маятник, он раскачивался от боязни к приязни и обратно.
А звуки продолжали пробивать дорогу к его разуму.
– Мы не можем больше ждать известий от этих людей, – сказал Гарри. – Он должен пойти в школу, вот и все.
– Нет, – ответила Кора.
Он отложил газету в сторону и посмотрел на нее. Она не подняла глаз от вязанья.
– Что значит «нет»? – раздраженно спросил он. – Каждый раз, когда я завожу речь о школе, ты говоришь «нет». Почему он не должен ходить в школу?
Спицы замерли и опустились на ее колени. Кора по-прежнему смотрела на них.
– Не знаю, – сказала она. – Только это. – С губ ее сорвался огорченный вздох. – Не знаю, – повторила она.
– Он пойдет туда с понедельника, – решительно объявил Гарри.
– Но он боится.
– Конечно боится. Ты бы тоже боялась, если бы не умела говорить, когда все вокруг говорят. Мальчику нужно образование, вот и все.
– Но он вовсе не недоразвитый, Гарри. Я. клянусь, он иногда понимает меня. Без всяких слов.
– Как это?
– Не знаю, но. Послушай, Нильсены не были глупыми людьми. Они не могли просто так отказаться от обучения мальчика.
– Если они его чему-то и учили, – проворчал Гарри, снова взяв газету, – то этого совсем не заметно.
Они попросили мисс Эдну Франк встретиться с мальчиком, и та пообещала сохранять беспристрастность.
То, что воспитанию Пааля Нильсена уделялось прискорбно мало внимания, не подлежало никакому сомнению, однако незамужняя учительница твердо решила, что это знание никак не повлияет на ее отношение к мальчику. Ребенок нуждался в понимании. Вред, нанесенный ему жестоким обращением родителей, необходимо было исправить, и мисс Франк возложила эту миссию на себя.
Быстро и решительно вышагивая по главной улице Джерман-Корнерс, мисс Франк вспоминала о той сцене в доме Нильсенов, когда она вместе с шерифом Уилером пыталась уговорить их отдать Пааля в школу.
Какое самодовольство выражали их лица! Какое вежливое пренебрежение! «Мы не хотим, чтобы наш мальчик учился в школе», – всплыли в памяти слова профессора Нильсена. Как вам нравится подобное высокомерие? Не хотим – и все. Отвратительное отношение.
«Что ж, по крайней мере, теперь ребенок избавлен от этого, – подумала она. – Возможно, пожар явился для него благословением».
– Мы написали им четыре или пять недель назад, – объяснил шериф. – Но еще не получили ответа. Мы не можем позволить, чтобы мальчик оставался в нынешнем положении. Ему нужно учиться.
– Разумеется, нужно, – согласилась мисс Франк.
Ее бледное лицо приняло обычное выражение твердой убежденности в своей правоте. Над верхней губой виднелась полоска усиков, острый подбородок почти сходился в точку. На Хеллоуин ребятишки из Джерман-Корнерс внимательно следили за трубой ее дома.
– Он очень застенчив, – сказала Кора. Пожалуй, эта средних лет учительница излишне жесткая по натуре. – Он будет ужасно испуган. Ему необходимо понимание.
– Он его получит, – заверила мисс Франк. – Но давайте уже посмотрим на мальчика.
Кора спустилась вместе с Паалем по лестнице, тихо приговаривая:
– Не бойся, мой дорогой. Бояться нечего.
Пааль вошел в гостиную и посмотрел в глаза мисс Эдны Франк.
Только Кора почувствовала, как оцепенело его тело – как будто вместо сухощавой старой девы он встретился с обращающей взглядом в камень Медузой. Мисс Франк и шериф не заметили, как вспыхнула зеленоватая радужка его глаз, как дернулся на мгновение уголок рта. Никто из них не ощутил, как поднялась в нем волна паники.
Мисс Франк улыбнулась и протянула к нему руки:
– Подойди ко мне, дитя мое.
И в тот же миг ворота восприятия захлопнулись, скрыв мучительное мерцание.
– Идем, дорогой. Мисс Франк пришла, чтобы помочь тебе.
Кора подтолкнула его вперед, ощутив пальцами, что он дрожит от ужаса.
Снова наступила тишина. В этот момент Паалю показалось, что он входит в склеп, который веками не открывался. На него повеяло ветром смерти, порождения отчаяния заползли в его сердце, чужая мимолетная зависть и ненависть нахлынули на него, скрытые за туманом искаженной памяти. Это было похоже на чистилище, которое нарисовал однажды отец, рассказывая о мифах и легендах. Только сейчас все происходило не в легенде.
Ее прикосновение было сухим и холодным. Темный мучительный ужас бежал по ее венам и вливался в него. Безмолвный крик сжал его горло. Их взгляды снова встретились, и тут Пааль понял, что женщина почувствовала, как он заглянул в ее разум.
Потом она заговорила, и он освободился, совсем обессилевший, с широко раскрытыми от страха глазами.
– Думаю, мы с тобой поладим, – сказала она.
Водоворот!
Пааль отшатнулся и наткнулся спиной на жену шерифа.
Это ощущение было повсюду и росло, росло – словно он был счетчиком Гейгера, приближающимся к какому-то фантастическому, пульсирующему потоку атомной энергии. Ближе, еще ближе, тонкие датчики в его разуме очнулись, загорелись, завибрировали, реагируя на все возрастающее давление находящейся рядом силы. Хотя его восприятие заметно ослабло за последние три месяца, теперь он чувствовал это очень отчетливо. Как будто он приближался к сосредоточению жизни.
Это была молодая жизнь.
Потом дверь открылась, голоса стихли, и все это хлынуло на него, словно мощный электрический ток – дикий и необузданный. Он вцепился пальцами в юбку Коры, глаза его округлились, учащенное дыхание вырывалось из приоткрытых губ. Он неуверенно обвел взглядом ряды внимательных детских лиц, и волны искаженной энергии снова накрыли его запутанной неуправляемой сетью.
Мисс Франк отодвинула в сторону стул, сошла с шестидюймового возвышения и направилась к ним по проходу.
– Доброе утро, – бодро сказала она. – Мы как раз начинаем сегодняшние занятия.
– Я. надеюсь, все будет в порядке.
Кора опустила глаза на Пааля, который оглядывался вокруг сквозь пелену слез:
– Ох, Пааль.
Она наклонилась, погладила его светлые волосы и встревоженно заглянула в лицо.
– Пааль, дорогой, не бойся, – прошептала она.
Он растерянно смотрел на нее.
– Дорогой, здесь совсем нечего.
– А теперь оставьте его, – перебила ее мисс Франк.
Она положила руку на плечо Пааля, не обращая внимания на пробежавшую по спине мальчика дрожь.
– Скоро он вернется домой, миссис Уилер. Но сейчас вы должны оставить его одного.
– Да, но. – начала было Кора.
– Нет, поверьте мне, это единственный способ, – поспешила убедить ее мисс Франк. – Пока вы не уйдете, он так и будет плакать. Поверьте, я такого навидалась.
Поначалу он не хотел отпускать Кору, цепляясь за нее, как за единственный осколок привычного в море неведомого. И только когда тонкие, но крепкие руки мисс Франк разделили их, Кора попятилась и закрыла дверь, бросив на Пааля полный жалости и тревоги прощальный взгляд.
Он остался стоять, вздрагивая, не способный произнести ни единого слова, чтобы попросить помощи. Его сбитый с толку разум пытался отправить слабые сигналы общения, но они разрушались и пропадали в этом хаосе. Он быстро отступил и попытался закрыться, но тщетно. Ему больше ничего не оставалось, кроме как прекратить сопротивление и подставить себя под жалящий поток мыслей, пока они не превратились в ошеломляющее и лишенное всякого смысла цунами.
– Ну, Пааль. – услышал он голос мисс Франк и робко посмотрел на нее. – Проходи скорей.
Слов он не понял, но почувствовал их резкое звучание и безошибочно определил исходящий от нее поток необъяснимой враждебности. Он поплелся вслед за ней, прокладывая тонкую дорожку восприятия к живой поросли юных неподготовленных разумов, в которых память о врожденной способности к осознанию была погребена под толстым отупляющим слоем чужих внушений.
Мисс Франк подвела его к столу и поставила перед классом. Он тяжело дышал, словно все окружавшие его чувства были руками, которые толкали и давили на него.
– Дети, это Пааль Нильсен, – объявила мисс Франк, и звук ее голоса словно провел лезвием по тонкому переплетению мыслей. – Нам придется быть с ним очень терпеливыми. Дело в том, что родители не научили его говорить.
Она посмотрела на него с таким видом, с каким обвинитель в суде мог бы предъявить присяжным главное вещественное доказательство.
– Он ни слова не понимает по-английски, – продолжала мисс Франк.
На мгновение установилась мучительная тишина. Мисс Франк крепче сжала его плечо.
– Значит, мы поможем ему научиться. Так ведь, дети?
Слабый ропот пробежал по партам, тонкий, писклявый:
– Да, мисс Франк.
– Ну, Пааль. – сказала она.
Он не обернулся. Она потрясла его за плечо.
– Пааль, – повторила миссис Франк.
Он посмотрел на нее.
– Ты можешь сказать свое имя? – спросила она. – Пааль. Пааль Нильсен. Ну давай. Скажи свое имя. – Она вцепилась пальцами ему в плечо, словно когтями. – Скажи: Пааль. Па-аль.
Он всхлипнул. Мисс Франк отпустила его.
– Ты научишься, – холодно проговорила она.
Голос ее бодрости не внушал.
Он болтался посреди всего этого, как приманка на крючке, опущенная в воду для жадных голодных ртов, из которых непрерывно раздаются ослабляющие разум звуки.
– Это лодка. Она плавает по воде. Люди, которые плавают в лодке, называются матросами.
В букваре под картинкой с лодкой напечатаны слова о ней.
Однажды отец тоже показывал Паалю картинку. На ней тоже была нарисована лодка, но отец не произносил бесполезных слов о лодке. Отец просто изображал картинками и звуками все, что имело отношение к лодке. Большие синие бугры волн. Серо-зеленые гребни с белыми верхушками бились о борт, раскачивая, подбрасывая и сотрясая кораблик. Штормовой ветер свистел в парусах. Тихое величие океанского заката соединяло алой печатью море и небо.
– Это ферма. На ферме выращивают пищу. Люди, которые выращивают пищу, называются фермерами.
Слова. Пустые, не способные передать тепло влажной земли. Или шорох золотого моря колосьев на ветру. Или вид солнца, садящегося за красной стеной скотного двора. Запах луговой травы, доносимый ветром, легкий перезвон коровьих колокольчиков.
– Это лес. Лес состоит из деревьев.
Не было никакого смысла в этих мертвых черных символах, хоть смотри на них, хоть слушай. Ни звука ветра, текущего вечной рекой над высокими зелеными кронами. Ни запаха сосен и берез, дуба и клена. Ни мягкости столетнего ковра из упавших листьев под ногами.
Слова. Грубо отрезанные фрагменты смысла, которые невозможно оживить или расширить. Черные линии на белом фоне. Это кошка. Это собака. Кошка, собака. Это мужчина. Это женщина. Мужчина, женщина. Машина. Лошадь. Дерево. Стол. Дети. Каждое слово было капканом для его разума. Ловушкой, норовящей захватить в плен изменчивое и безграничное восприятие.
Каждый день она выводила его на возвышение.
– Пааль, – говорила она, указывая на него пальцем. – Пааль. Скажи: Пааль.
Он молча смотрел на нее, слишком понятливый, чтобы не уловить связь между звуками и жестами, но слишком испуганный, чтобы желать продолжения.
– Пааль. – Ее костлявый палец упирался ему в грудь. – Пааль. Пааль. Пааль.
Он сопротивлялся, обязан был сопротивляться. Он гасил взгляд, словно не замечая ничего вокруг, и мысленно сосредоточивался на руках матери. Он понимал, что это война. Каждое новое прикосновение к его сознанию вызывало у него слабость и тошноту.
– Ты не слушаешь меня, Пааль Нильсен, – говорила мисс Франк, тряся его за плечо. – Ты упрямый и неблагодарный мальчик. Неужели ты не хочешь стать таким, как другие дети?
Она таращила на него глаза, сердито сжимала не знавшие поцелуев губы.
– Садись, – говорила она.
Он не двигался с места. Она брала его за плечо жесткими пальцами и уводила с платформы.
– Садись, – повторяла она, обращаясь к нему, как к глупому щенку.
И так каждый день.
Кора проснулась в одно мгновение. Еще через мгновение она встала и торопливо прошла через спальню к двери. За спиной у нее тяжело дышал во сне Гарри. Она отгородилась от этого звука, повернула ручку двери и вышла в коридор.
– Дорогой мой.
Он стоял у окна и смотрел на улицу. Потом обернулся, услышав ее голос, и в слабых отблесках ночных фонарей она увидела ужас на его лице.
– Дорогой, ложись спать.
Она отвела его в детскую, уложила в постель и села рядом, держась за его тонкие холодные руки.
– Что случилось, дорогой?
Он посмотрел на нее широко раскрытыми, полными боли глазами.
– Ох! – Она наклонилась и прижалась теплой щекой к его щеке. – Чего ты испугался?
В темноте ей почудилось, будто перед ней мелькнуло видение классной комнаты и мисс Франк.
– Это из-за школы? – спросила она, уверенная, что эта мысль случайно пришла ей в голову. Ответ был написан на его лице.
– В школе нечего бояться, дорогой. Ты.
Она заметила выступившие на его глазах слезы, обняла мальчика и крепко прижала к себе. «Не бойся, – мысленно обратилась к нему она. – Прошу тебя, дорогой, не бойся. Я с тобой, и я люблю тебя так же сильно, как любили твои родители. Даже сильней».
Он отшатнулся и посмотрел на нее так, будто ничего не понял.
Когда автомобиль остановился на заднем дворе дома, Вернер заметил, как какая-то женщина отпрянула от кухонного окна.
– Мы ждали известий от вас, но не получили в ответ ни слова, – сказал Уилер. – Вы не можете винить нас за то, что мы взяли мальчика к себе. Мы поступили так, как считали правильным.
Вернер коротко, отстраненно кивнул.
– Понимаю, – спокойно ответил он, – но мы не получали никаких писем.
Они молча сидели в автомобиле. Вернер смотрел на дом сквозь лобовое стекло, Уилер смотрел на свои руки.
«Хольгер и Фанни погибли, – думал Вернер. – Какое ужасное открытие! А мальчик попал к ничего не понимающим невеждам. В каком-то смысле это еще ужасней».
Уилер думал о тех письмах и о Коре. Нужно было написать еще раз. И все же письма должны были попасть в Европу. Не могла же почта все четыре раза ошибиться адресом?
– Итак, – проговорил он наконец, – вы хотите увидеться с мальчиком?
– Да, – ответил Вернер.
Двое мужчин вышли из машины и направились через задний двор к деревянному крыльцу. «Вы учили его говорить?» – хотел спросить Вернер, но не решился. О том, что мальчика подвергли воздействию грубой силы обычной речи, страшно было даже подумать.
– Я позову жену, – сказал Уилер. – Гостиная там.
Шериф поднялся по задней лестнице, а Вернер медленно прошел по коридору в гостиную, снял плащ и шляпу и положил их на спинку деревянного стула. Сверху послышался слабый звук голосов – мужского и женского. Женский звучал взволнованно.
Он услышал шаги и обернулся.
Жена шерифа спустилась следом за мужем. Она вежливо улыбнулась, но Вернер понимал, что его приход ее не обрадовал.
– Садитесь, пожалуйста, – пригласила она.
Он подождал, пока она не сядет на стул, и сам опустился на диван.
– Так чего вы хотите? – спросила миссис Уилер.
– Разве ваш муж не сказал вам.
– Он сказал, кто вы такой, – перебила его она. – Но не объяснил, почему вы хотите видеть Пола.
– Пола? – удивленно повторил Вернер.
– Мы. – Она нервно сжала руки. – Мы изменили его имя на Пол. Оно звучит привычней. То есть привычней для Уилеров.
– Ясно, – вежливо кивнул Вернер.
Они замолчали.
– Хорошо, – заговорил наконец Вернер. – Вы хотите знать, зачем мне нужно увидеться с мальчиком. Я постараюсь объяснить как можно короче.
Десять лет назад в Гейдельберге четыре супружеские пары – Элкенберги, Кальдеры, Нильсены и мы с женой – решили провести эксперимент на наших детях, еще не родившихся. Эксперимент над их сознанием.
Понимаете, мы исходили из того, что древние люди, лишенные сомнительных преимуществ языкового общения, были телепатами.
Кора вздрогнула на своем стуле.
– Больше того, – продолжал ничего не заметивший Вернер, – главный источник этой врожденной способности все еще существует – своего рода нематериальная миндалина, мозговой аппендикс – не используемый, но вовсе не бесполезный.
Итак, мы приступили к работе, исследуя физиологию и одновременно развивая телепатические способности наших детей. Каждый месяц мы обменивались сообщениями, постепенно совершенствуя наши методы. В конечном счете мы собирались основать колонию для наших подросших детей и поддерживать ее до тех пор, пока эти способности не станут их второй натурой.
Пааль – один из этих детей.
Уилер был потрясен.
– Все так и было? – спросил он.
– Именно так.
Кора застыла на стуле, ошеломленно глядя на высокого немца. Она думала о том, что Пааль, казалось, и в самом деле понимал ее без всяких слов. О том, как он боялся школы и мисс Франк. О том, сколько раз она просыпалась среди ночи и подходила к нему, хотя он не издавал ни единого звука.
– Что? – спросила она, перебивая Вернера.
– Я спрашиваю, можно ли мне теперь увидеть мальчика?
– Он сейчас в школе. Вернется домой примерно.
Она осеклась, увидев на лице Вернера гримасу отвращения.
– В школе? – переспросил он.
– Пааль Нильсен, встань.
Маленький мальчик сполз со своего места и встал возле парты. Мисс Франк подала ему знак рукой, и он, словно старик, прошаркал к возвышению и остановился рядом с ней, как обычно.
– Выпрямись, – велела мисс Франк. – Расправь плечи.
Он шевельнул плечами и распрямил спину.
– Как тебя зовут? – спросила мисс Франк.
Мальчик поджал губы. Из горла его вырвался сухой хрип.
– Как тебя зовут?
В классе стало тихо, если не считать беспокойной детской возни. Изменчивый поток их мыслей обдувал его, как внезапные порывы ветра.
– Скажи свое имя.
Он не ответил.
Старая дева посмотрела на него, и вдруг в ее голове мелькнули воспоминания из детства. Изможденная мать, одержимая маниакальными идеями, заставляла ее по нескольку часов подряд сидеть в темной гостиной, где она, положив руки на большой круглый стол для спиритических сеансов, пыталась установить связь с недавно умершим отцом.
Память о тех ужасных годах еще оставалась с ней – всегда оставалась с ней. Мать злоупотребляла ее слабой способностью к восприятию, искажала и запутывала до тех пор, пока она не возненавидела все, что было с этим связано. Восприятие было злом, несущим с собой боль и страдания.
Мальчика необходимо было спасти от этого.
– Дети, – сказала она, – я хочу, чтобы вы все подумали о том, что его зовут Пааль.
(Как бы ни называла мальчика миссис Уилер, это было его настоящее имя.)
– Просто подумайте. Не произносите его вслух, а только подумайте: Пааль, Пааль, Пааль. Когда я досчитаю до трех. Понятно?
Дети уставились на нее, некоторые закивали, и только самые послушные пропищали: «Да, мисс Франк».
– Хорошо, – сказала она и начала считать: – Раз. два. три.
Словно ураган обрушился на его мозг, пробивая и разрывая способность к восприятию. Он вздрогнул, стоя на возвышении, и бессильно приоткрыл рот.
Ураган становился все сильней, вся энергия молодости слилась в единую непреодолимую силу. «Пааль. Пааль. ПААЛЬ!» – вопила она в тканях его мозга.
И на самом пике, когда он уже решил, что голова сейчас взорвется, голос мисс Франк разрезал его сознание:
– Скажи это! Пааль!
– Вот он и пришел, – сказала Кора, отворачиваясь от окна. – Пока он еще не появился здесь, я хочу извиниться за свою грубость.
– Ничего страшного, – рассеянно ответил Вернер. – Я прекрасно вас понимаю. Конечно же, вы думали, что я приехал забрать у вас мальчика. Но, как я уже сказал, у меня нет законных прав на него, поскольку я ему не родственник. Я просто хочу взглянуть на ребенка моих коллег, о чьей ужасной смерти я только что узнал.
Он заметил, как что-то беспокойно шевельнулось в ее горле, а в голове поднялась волна паники. Это она уничтожила письма своего мужа. Вернер тут же все понял, но ничего не сказал. Он почувствовал, что муж тоже догадался об этом. У нее и так будут большие неприятности.
Они услышали, как Пааль поднимается по ступенькам парадного крыльца.
– Я заберу его из школы, – сказала Кора.
– Может быть, и не стоит, – ответил Вернер, оглядываясь на дверь.
Несмотря ни на что, сердце его застучало быстрее, а пальцы на коленях задрожали. Он послал мальчику сообщение без слов. Это было приветствие, которое придумали четыре супружеские пары, своего рода пароль.
«Телепатия, – подумал он, – это обмен разнообразными эмоциями между разумами, не зависящий от общеизвестных чувственных каналов».
До того как дверь открылась, Вернер успел послать сигнал дважды.
Пааль неподвижно замер на пороге.
Вернер видел узнавание в глазах мальчика, но в мыслях того были только смущение и неуверенность. Затуманенный образ Вернера мелькнул в его голове. Там присутствовали все – Вернер, Элкенберг, Кальдер, а также их дети. Но теперь все они были скрыты и трудноуловимы. Вскоре и этот образ исчез.
– Пол, это мистер Вернер, – сказала Кора.
Вернер молчал. Он послал еще одно сообщение – такое сильное, что Пааль не мог не ощутить его. По лицу мальчика пробежала тень недоумения и тревоги, словно бы он чувствовал, что происходит что-то необычное, но не мог понять, что именно.
Лицо мальчика сделалось еще более смущенным. Кора с тревогой переводила взгляд с него на Вернера и обратно. Почему Вернер ничего не говорит? Она открыла было рот, но вовремя вспомнила, о чем рассказывал немец.
– Послушайте, что здесь. – начал Уилер, но Кора замахала рукой, останавливая его.
«Думай, Пааль, – мысленно умолял Вернер. – Используй свой разум».
Внезапно из горла мальчика вырвался тяжелый, мучительный всхлип. Вернер вздрогнул.
– Меня зовут Пааль, – произнес мальчик.
По спине Вернера пробежал холодок. Голос был неуверенный, почти кукольный. Тонкий, дрожащий, ломкий.
– Меня зовут Пааль.
Он никак не мог остановиться. Словно подхлестывал себя, зная, что произошло, но желая вытерпеть это знание как можно дольше.
– Меня зовут Пааль. Меня зовут Пааль.
Бесконечное, пугающее бормотание. Охваченный паникой мальчик словно бы искал в этих звуках незнакомую силу, которой был лишен.
– Меня зовут Пааль, – повторял он даже после того, как Кора крепко его обняла. – Меня зовут Пааль. – Сердито, жалобно, безостановочно. – Меня зовут Пааль. Меня зовут Пааль.
Вернер прикрыл глаза.
«Поздно».
Уилер предложил подвезти Вернера до автобусной станции, но тот сказал, что хочет пройтись. Профессор попрощался с шерифом и попросил извиниться за него перед миссис Уилер, которая увела плачущего мальчика наверх.
Под накрапывающим дождем Вернер уходил все дальше от дома шерифа, от Пааля.
Он понимал: дать оценку этому случаю не так-то просто. Здесь нельзя говорить о правильном и неправильном. Несомненно, это не было противостоянием добра и зла. Миссис Уилер, шериф, учительница мальчика, жители Джерман-Корнерс – все они, вероятно, хотели как лучше. Неудивительно, что они пришли в возмущение при мысли, что родители семилетнего ребенка не научили его говорить. Поэтому можно считать, что они действовали в соответствии с законом и из благих побуждений.
Просто зло очень часто вырастает из самых добрых намерений.
Нет, лучше оставить все как есть. Взять Пааля с собой в Европу – ко всем остальным – было бы ошибкой. При желании он мог бы этого добиться: все четыре семейные пары обменялись документами, дающими право на опекунство над ребенком, если что-то случится с его родителями. Но это причинило бы Паалю еще больше неудобств. Он стал бы обученным телепатом, а не врожденным. Хотя, по их теории, все дети рождались с атавистической способностью к телепатии, которую так просто утратить и так трудно восстановить.
Вернер покачал головой. Жаль, что так вышло. Мальчик остался без родителей, без своего дара, даже без имени.
Он потерял все.
Впрочем, может быть, и нет.
Продолжая идти к станции, Вернер направил свой разум к дому шерифа. Они стояли у окна в комнате Пааля и смотрели на закат, окрашивающий Джерман-Корнерс в огненные цвета. Пааль прижался щекой к жене шерифа. Последний ужас от потери своих способностей еще не рассеялся, но было там и нечто другое, что уравновешивало его. Нечто, что Кора еще не до конца поняла, но уже почувствовала.
Родители Пааля не любили его. Они были слишком увлечены своей работой, чтобы у них оставались время и силы на любовь к ребенку. Доброта – да, внимание – постоянно, но все же они воспринимали Пааля как часть эксперимента.
Поэтому любовь Коры Уилер могла показаться Паалю чем-то еще более странным, чем разрушающая сила человеческой речи. Но так будет не всегда. В тот момент, когда остатки его дара развеются, разум Пааля останется беззащитным, но Кора будет рядом и сумеет смягчить боль. И всегда будет рядом.
– Вы нашли того, кого искали? – спросила седая женщина за прилавком, заваривая кофе Вернеру.
– Да, спасибо, – ответил он.
– И где же он?
Вернер улыбнулся:
– Дома.