Это погибла любовь – боже, с кем живут эти пустые амбициозные особы, две его женщины. Не будет детей, любви, счастья, продолжения.

Это погибло искусство – ибо то, что осталось продолжать себя – это вырожденческий бред, игры в бисер, бесплодие, без живой горячей крови.

Это погиб солдат и сапер в одном лице: воин, но и исцелитель изуродованной боями земли. Разрушитель для врагов – строитель для своих.

Это – добрая старая Англия погибла в той войне. И будьте спокойны – так оно и есть. Убийца и жертва в одном лице. Думая, что убивает только своих детей – себя и убила.

То, что Уинтерборн жертва, автор подает с горьким сарказмом, подает вполне открыто и понятно, чего уж тут понятней. А вот то, что погибла Англия – это надо увидеть, въехать в это, прочувствовать. Не факт, что Олдингтон сознательно имел это в виду. Но когда человек талантлив и честен – правда вылезает сама, из частностей, он мог это так и не думать.

…А вот четвертый знаменитый роман 29-го года, объявивший рождение нового великого писателя – к военной теме не имеет ни малейшего внешнего отношения и вообще крайне странен и непривычен. Выходит «Шум и ярость» Уильяма Фолкнера.

Фолкнер, парень поколения Ремарка и Хемингуэя, на войну не попал – росточком не вышел. Не вышло в США – он поступил в Канадские Королевские ВВС, но из курсантов выйти офицером не успел – война кончилась. Однако Уильям Фолкнер неназойливо поддерживал ту версию, что он успел повоевать летчиком в Европе. У него были прекрасные романтичные военные рассказы, типа «Полный поворот кругом», о мальчишках-катерниках. Говорю честно свое понимание: рассказы Фолкнер писать не очень умел – они были затянуто-длинные, весьма простые по мысли и сюжету и, простите, какие-то искусственные.

Вышедший в 1929 роман «Шум и ярость» давно признан классикой и входит в ряд списков «100 лучших американский книг», «100 лучших книг ХХ века» и так далее. И роман этот не имеет ни малейшего отношения к Великой войне, ни сном ни духом. Он комментирован-перекомментирован, изучен-переизучен, тут даже добавить особо нечего. Американский Юг, угасание уважаемого рода (семьи) Компсонов. 30 примерно лет – с 1898 по 1928 год. Родители и их четверо детей – все вырожденцы со своим вихлястым путем на помойку. Плюс верная старая черная служанка и ее дети, а главное – внук, тоже прислуга семьи Компсонов.

Надежда семьи, старший сын и брат, студент Гарварда, кончает с собой, топится в реке. От общего гадства мира. Следующий брат – подлый и жадный стяжатель, циник и лжец, пародия на бизнесмена. Любимая сестра с пубертатного возраста склонилась к активной и беспорядочной сексуальной жизни, забеременела от одного, вышла замуж за другого, который бросил ее, узнав правду – и, оставив дочку на попечение семьи, исчезла. Хотя потом стала посылать для нее приличные деньги – которые брат-делец зажимал, надеясь пустить в свой бизнес. А самый младший брат – слабоумный, тяжелый олигофрен, которого кастрировали, потому что однажды он чуть не изнасиловал на улице школьницу. Ему 33 года (возраст Христа то есть) – и разум младенца. Тем не менее: сестра хорошая, душевная, и старший брат был хороший, и младший, бедняга, чист младенческой душой, вот только средний, делец, подлец, плохой. Правда – содержит семью.

Формальная сложность романа общеизвестна, расшифровок есть куча. Там излагаются события глазами разных лиц, в разные времена, причем одно событие во времени незаметно переходит в совсем другое время, потом третье, в другой части его же иначе изложит другой герой и так далее. Пересказывать, даже кратко, не имеет ни малейшего смысла – именно на форму здесь большая нагрузка. Здесь и внутренние монологи, и детали, описания, и воспоминания, кратко и длинно, с объяснениями и без всяких объяснений, и так далее…

Так в чем дело-то?! Ну, психически неустойчивые личности, ну, психопатология, ну, асоциальный образ жизни, ну, суицид, ну – парад уродов и жертв: мужчина, вы что конкретно хотите сказать?

А хотел Фолкнер сказать этой плетенкой, этой шарадой с нераспутываемыми узелками, следующее:

Почему все происходит именно так, а не иначе? Когда закладывается будущее? Каким из будущего кажется прошлое? Кто прав из всех наблюдателей события? Почему их точки зрения принципиально не могут совпасть? Вот живут рядом несколько людей в одном доме – ближе некуда: братья и сестры под отчим кровом. Почему даже между ними не только противоречия во взглядах на мир и на поступки – но: они видят в одном и том же мире разные миры и разные поступки.

Почему в романе такая игра композицией и словом, такая усложненность, более того – такой разнобой, разностилье, разновременье, разные интонации, разные трактовки событий вплоть до полной невозможности совместить «мировидение» разных людей – самых родных?

Фолкнер прекрасен. Только не надо в «Шуме и ярости» докапываться до хрен знает каких кристальных и продуманных глубин и откровений. Бросьте! Хотите понять секрет, суть – смотрите проще:

Вот маленькому худощавому парню, любящему выпить, 32 года: он только что выпустил роман («Сарторис»), только что женился, денег нет, подрабатывает в кочегарке, в Миссисипи влажно и жарко, он крайне высокого мнения о себе и одновременно неуверен, его благословил сам Шервуд Андерсон, но он же назвал простым деревенским парнем, который не знает ничего, кроме клочка своей земли, ну так и этого достаточно. А парень писал стихи, читал Джойса и Вирджинию Вулф (как и все подобные парни), он в возрасте цвета! он тоже может! сейчас он им залудит! на его клочке земли происходит такое, что только всмотреться надо!

И он пишет книгу о том, что люди разобщены, и мир разобщен, и душа вечно не в ладу с разумом – разобщение-то изначально живет внутри человека! И создает чудную компанию характеров, натур: благородный самоубийца, добрая блудница, циничный стяжатель, кастрированный идиот, старая негритянка-слуга и ее юный внук. Расклад – Достоевский бы позавидовал! Гротеск.

И сейчас он воткнет сюда все достижения модернизма! С разных точек зрения, разными мозгами разных людей, разными стилистическим приемами – а заумь есть на этот момент лишь признак высокого качества, эстетизма, элитарности. И – в русле общей идеи – это тоже, форма, работает на создание, изображение разобщенности, раздробленности, оборванности, нестыковок.

А уж хронотоп! (любимое слово Бахтина после «полифоничности»). Уж этот усложненный хронотоп – всем хронотопам хронотоп. Недаром куча людей старательно вытягивала гордиев узел «Шума и ярости» в ниточку, чтоб можно было понять: так в жизни-то (жизни героев) что за чем и когда. И где было?

И вот эта фраза, эта формула, произнесенная устами Макбета в V акте, с которой начинается роман, два слова из которой стоят его заголовком, как ясный указатель: не только указатель, но автокомментарий – ключ к хитрому замку, ключик, который владелец демонстративно повесил на дверь под самый нос посетителя:

«Жизнь – лишь движущаяся тень, бедный актер, который горд и суетлив свой час на сцене, и потом умолкает навсегда; это повесть, которую пересказал дурак: в ней много шума и ярости, но вовсе нет смысла».

Драматизм судеб наших героев, их муки и усилия, их надежды и результаты, их представления о жизни и друг о друге – бессмысленны. Нет истины, нет единства мира, единства жизни, все – фигня.

Так что остается? Остается память о жизни – она у каждого своя, и усилия эту жизнь понять, изменить, приспособиться к ней, чего-то в ней достичь, и желания и надежды принести радость близким людям, и быть с ними; и тщета усилий и надежд. И непостижимость жизни, ее законов, непостижимость происходящего.

Честно говоря, Фолкнер сложил такую сложную головоломку, что в ее хитросплетениях можно увидеть при желании что угодно. Что есть, кстати, один из признаков, аспектов совершенства.

…Разумеется, то, что «Шум и ярость» вышел именно в 1929 году, еще не означает непременную связь, материалом и темой, духом и формой, с теми тремя романами, о которых речь шла выше. Если после того – не означает вследствие того, то одновременно – не означает родственно и взаимосвязано.

Взаимосвязано!

Видите ли. Один из вечных вопросов, представляющихся загадочными: каким образом двое или несколько ученых, живущих в разных странах и даже не слышавших друг о друге, практически одновременно совершают одно и то же открытие? Э-э!.. Они все были в курсе современной науки, все следили за новинками, все имели представление о современных методах и теориях – то есть: они запитывались из одного информационного облака, оформляя идею в одном принципиально направлении. Корабли не видят друг друга за горизонтом, но подул ветер – и все три, или больше, двинулись в одном направлении с одной скоростью и показали один результат. В науке дует общий информационный ветер. Кто-то пришел первым? Скоро и другие подоспеют.

В искусстве работают сходные законы. Эстетическая, философская, психологическая, лингвистическая, идеологическая и другие роды информационных потоков действуют на всем пространстве, где работают художники одной и той же культуры. Это мы сейчас внятно сформулировали суть известной метафоры, поговорки «Идеи носятся в воздухе».

1929 год – это в Америке Сухой закон, Ревущие двадцатые, «Великий Гэтсби», Век джаза – и удар Великой депрессии. И вся эта обстановка – так или иначе тоже следствие Великой войны, ее великого разочарования и опрокидывания моральных норм; консервативный уклад подвергся стремительному разрушению. Беспокойство было разлито в воздухе.

И роднит «Шум и ярость» с великими антивоенными романами абсолютно то же мироощущение, тот же итог миропостижения: нет в этой жизни смысла, поэтому трагизм ее бессмыслен и непостижим, надежды на лучшее устройство мира нет, что делать – непонятно.

Вот это чувство, общее для всех четверых огромных писателей, Фолкнер выразил с наибольшей силой, обстоятельностью и безнадежностью. И с наибольшей степенью сугубо литературной условности, формальной продвинутости. Он даже не зависел от войны с ее обстоятельствами. Он тут зрил глубже, в корень, в причину: в человека и его душу. Вот так раздроблена жизнь, вот так ничего не поделать, вот так никогда не договориться об единстве взглядов. Вот так никогда не быть счастливыми – но всегда проигравшими.

Пауль Боймер, Фредерик Генри, Джордж Уинтерборн – все они терпят поражение. У Фолкнера поражение терпит человек вообще, все человечество.

Литература великого поражения – так можно было бы назвать четыре знаковых романа 29-го.

При этом герои – у Ремарка способный перенести все работяга, у Хемингуэя – одиночка-стоик, у Олдингтона – сломленный художник. А у Фолкнера – семья на своей родовой земле, которая сама себя истребляет разными способами, но ужас в том, что им Природой предопределено быть несчастными.

И вот поэтому, завершая разговор, мы возвращаемся к Ремарку – как к человеку, единственному из них четверых здоровому и цельному: надо жить и работать, если работа воевать – значит делать эту работу, и бороться за жизнь, и спасать товарищей, и не сгибаться духом в чудовищных условиях, и помнить о добре и верить в него, радоваться маленьким человеческим радостям, которые найдутся всегда. Ибо только герой Ремарка думал не о себе: болело у него за товарищей и свое поколение, и обвинял он свою страну – за которую честно воевал.

Ему первый памятник.

Огонь и агония

Литература семидесятых – довольно горестное явление. Вот из помещения начинают выкачивать воздух – и одни медленно задыхаются, другие успевают улизнуть в щели, а пространство начинают занимать третьи, которые умеют обходиться минимумом воздуха или вообще дышать дрянью, для дыхания не предназначенной. Но от неправильных пчел даже не требуют неправильного меда: жужжат – и то пусть заткнутся.

А потом проходит сорок лет, и пятьдесят, сменяется государство, сменяются поколения, и вдруг все представляют не так, как было. История мифологизируется. Историки устраивают прошлое в соответствии со своими взглядами. У них очки навешаны на все места, и все места не те, как у крыловской мартышки. А очевидцы выживают из ума и все врут: у них ностальгия, и старые обиды, и идеализация своей молодости, и альцгеймер.

Вы готовы? Поехали.

Все начинается не сразу. Все готовится и созревает исподволь, заранее, постепенно.

В июне 1967 произошла Шестидневная война между Израилем и арабами. Наш друг, Герой Советского Союза Гамаль Абдель на всех Насер (как шутили в народе) совсем было изготовился придушить и уничтожить сионистский Израиль, но вышло наоборот: Объединенная Арабская Республика, то бишь Египет с Сирией, ну Иордания еще, Ирак и Алжир тоже впряглись – и всем им Израиль вломил. А там были советские советники, специалисты, оружие – и вдруг такой разгром. Арабам очень обидно. Ну – СССР разорвал от такого оскорбления дипломатические отношения с Израилем.

Мы почему с этого начали? Потому что с этого начали закручивать гайки по всему периметру. Состоялись совещания ЦК (КПСС) и КГБ. Были приняты решения об усилении идеологической борьбы. О пресечении распространения анекдотов – армянского радио и т. п. Потому что в народе Насера у нас не любили, а победа Израиля вдруг вызвала кое-где, – у интеллигенции преимущественно, понятно, – неуместные симпатии, идеологически чуждые настроения. Арабов не уважали – так стали израильтянам за эффектную и полную победу симпатизировать – а это враждебно линии государства, это оппозиционные настроения, шутите, что ли! Евреи особенно радовались, паразиты.

И с 67-го года началась официальная политика государственного антисемитизма (негласная, конечно). Заработали «три не»: не увольнять, не принимать, не повышать – «лиц еврейской национальности», как это именовалось в Советском Союзе. О национальности задниц всех народов не говорилось.

А евреи – что пардон, то пардон – народ книги. Люди повышенной энергетики. Лезут куда ни попадя. И в частности в советскую литературу. Под псевдонимами и откровенно. Раз уж в руководство всех родов им еще в конце сталинской эпохи ходы перекрыли, исключения очень редки были.