Но обычно, в обыденном употреблении слов, мы это поэзией не называем. Как-то давно произошло расподобление поэзии и песенных текстов. (Такие феномены, как Высоцкий – это редчайший случай абсолютного единства стихов и их исполнения. А мы говорим сейчас о традиции.) Поэзия – это то, что напечатано на бумаге, что поэты и вообще исполнители произносят речью без музыки.

И здесь поэтом эпохи является, бесспорно, Константин Симонов. Написанное еще в июле 41-го стихотворение «Жди меня» – это главные стихи войны. Если знал кто-то хоть одно стихотворение – так это было оно. Его перепечатывали многотиражки, его посылали в письмах с фронта в тыл и из тыла на фронт, эту фразу – «Жди меня, и я вернусь!» – писали на бортах грузовиков и башнях танков, мелом и краской.

Симонов – очень крупное, принципиальное явление советской литературы. Пацан, воспитанный сталинскими пятилетками, убежденный в советских идеалах юный комсомолец – он был проникнут духом победы мирового коммунизма абсолютно искренне! Убежденный советский романтик, патриот в военно-революционном духе, он писал свои советско-патриотические стихи абсолютно искренне, убежденно, что называется по зову сердца.

Сегодня к Симонову относятся несколько пренебрежительно: «сталинский мальчик», «лауреат сталинских премий» «официальный поэт» и тому подобное. Мол, раз не был в оппозиции и гоним, да раз стихи его не видны как формально изощренные – так это поэтишка так себе, в общем. Но все обстоит совершенно иначе.

Если возводить литературную преемственность – Симонов прямой наследник Лермонтова, его военных стихов, и прежде всего – «Завещание»: «Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть…» Это ровный ритм, это спокойное мужество и стоицизм, это война и смерть как профессия и призвание мужчины, тяжелое и печальное, но необходимое призвание. Здесь же у Симонова борьба и открытия, это память о подвигах и жертвах предков как просто о тяжелой работе. И это романтика – как стремление в неизведанное, жажда открытия и переустройства мира, жажда исполнить свой долг и победить даже ценой своей жизни.

И еще, конечно, это традиции Киплинга. Недаром под старость он его много переводил. Мужество, долг, спокойствие, презрение к опасностям и смерти – при этом весь груз тяжкой миссии, собачьи условия жизни, простота и демократизм жизненных ценностей. И – честность, честность! Подвиг как обыденность тяжкой работы, без всякого пафоса. О, Киплинг был великий поэт! простите за банальность…

Симонову было двадцать лет, когда началась Гражданская война в Испании, когда Союз помогал республиканцам, когда люди со всего мира ехали добровольцами воевать в интербригадах против фашистского режима Франко. Это было для многих, прежде всего юных, время великого идеализма и великих надежд, время веры в справедливость на этой земле. Вот на мифологии этой войны начался юный поэт Кирилл Симонов, который взял себе имя Константин, потому что картавил и «р» не выговаривал, называть себя при знакомствах было немного неловко и смешно, бывает такой юмор судьбы.

А в стране был военный психоз. Военные конфликты с Японией. Враждебное окружение. «Рот фронт», сжатый кулак вверх, коммунисты в тюрьмах, Эрнст Тельман. Пилотки-«испанки». Этот дух пронизывает и поэзию Симонова. «Когда его тяжелая машина пошла к земле, ломаясь и гремя, и черный столб взбешенного бензина поднялся над кабиною стоймя…» «Уж сотый день врезаются гранаты в Малахов окровавленный курган, и рыжие британские солдаты идут на штурм под хриплый барабан…» «Мы сняли куклу со штабной машины. Спасая жизнь, ссылаясь на войну, три офицера – храбрые мужчины – ее в кабине бросили одну…» «Он в полночь выехал. Как родина близка! Как долго пароход идет в тумане! Когда он был убит, три лавровых листка среди бумаг нашли в его кармане».

Симонова можно читать долго. Никто не выразил дух предвоенной и военной эпохи так, как он. «В кофейнике кофе клокочет. Солдаты усталые спят. Над ним арагонские лавры тяжелой листвой шелестят». Это совершенно от-лермонтовские стихи, и тональность, и эмоциональный строй.

А вот это уже современный вариант «Баллады о вересковом меде», а если еще ближе – фильма Говарда Хьюза о Первой Мировой «Ангелы ада»: «Вам про оружье рассказать, не правда ли, сеньор? Мы спрятали его давно. Мы двое знали, где оно. Товарищ мог бы выдать под пыткой палачу. Ему, который мог сказать, мне удалось язык связать. Он умер – и не скажет! Я жив – и я молчу!» («Рассказ о спрятанном оружии».)

Начинается война, события принимают трагический оборот, и в страшном июле 42-го Симонов пишет знаменитые стихи «Убей немца!». Ну, в «Красной Звезде» они появились уже под названием «Убей его», позднее начался гуманизм, и они стали называться иногда просто «Убей», а потом заголовок вообще сняли, и стали называть по первой строке: «Если дорог тебе твой дом». А «немцев» заменили на «фашистов». Но в оригинале-то было сказано прямо: «Чтобы немцы ее втроем взяли силой, зажав в углу… Чтоб солдатский портрет в крестах немец взял и на пол сорвал… Если немца убил твой брат, если немца убил сосед – это он, а не ты солдат, а тебе оправданья нет». В послевоенных вариантах этого вехового, знакового стихотворения были мелкие разночтения, это не важно.

Но кроме стихов военных, сугубо бойцово-героических и патриотических, пардон за такой сомнительный оборот, Симонов поразил совершенно еще одним, иным. Все в том же сорок втором в Советском Союзе, изнемогавшем в чудовищной войне, был издан единственный сборник лирических стихов. Это был «С тобой и без тебя» Симонова. Поздней уже, в мемуарах, Симонов вспоминал, что выходу способствовал отзыв Щербакова – председателя Совинформбюро и начальника Главполитуправления Красной Армии. Щербаков молодому Симонову благоволил. Симонов потом вспоминал, что ему хватило ума не хвалить везде Щербакова – человека страшного, алкоголика, змеюки, но пропагандиста и организатора сталинской пропаганды очень талантливого.

И вот в этом сборнике, кроме уже знаменитого «Жди меня» – такие тихие простенькие шедевры, как «Плюшевые волки, зайцы, погремушки. Детям дарят с елки детские игрушки… Желтые иголки на пол опадают. Все я жду, что с елки мне тебя подарят». Или вот это: «Письма пишут разные: слезные, болезные, иногда прекрасные, чаще – бесполезные. В письмах все не скажется и не все услышится, в письмах все нам кажется, что не так напишется…»

В поэзии Симонова редкое сочетание простоты, искренности, эмоциональности, какой-то простой душевности человеческой – и хорошего вкуса, точности, никаких излишеств, никаких формальных финтифлюшек и вышибания слез. Это поэзия, кроме всего прочего, духовно абсолютно здорового и сильного человека. В этом вот аспекте Симонов в советской поэзии явился безусловной предтечей Высоцкого.

Нужно быть большим поэтом, чтобы написать с такой берущей за душу простотой, и чтобы помнилось: «Мы вспомним Тараса и песню споем, как пули свистели в клубящемся прахе, как трое танкистов сгорели живьем, не сдавшись в неволю, на киевском шляхе…»

И еще одно, пусть сегодня последнее, всего не перечислишь, стихотворение надо сегодня упомянуть. Не просто знаменитое – но очень значимое, очень нужное, на очень болезненную тему. Тема та же: жди меня, и я вернусь. Не все возвращались, это понятно… Но и ждали не все. Жизнь есть жизнь, а женская молодость быстротечна, а кругом война, а страстям не прикажешь, а мысли о том, что жизнь как-то устраивать надо – эти мысли тоже не прогонишь. Трагедий, когда жена фронтовика изменяла ему в тылу с какой-то тыловой крысой – много было. Понятно, как страшно люди это переживали, какими подозрениями нередко терзались. Живет она там в одиночестве и голоде, подкатит такой фасонистый интендант с кучей жратвы и вообще связей, выпить принесет, ну и… все люди… чего уж…

«Открытое письмо женщине из г. Вичуга» прозвучало на всю страну. О той, которая не стала ждать, но живет с новым мужем, и вот извещает как бы бывшего, что более он не нужен, пусть не приезжает и не пишет. А тот уже убит. Он не успел это получить, прочитать. «Когда он поднимал бойцов в атаку у руин вокзала, нагая грубость ваших слов его по счастью не терзала… Уж ничего не сделать тут – письмо медлительнее пули. К вам письма в сентябре придут, а он убит еще в июле… Примите же в конце от нас презренье наше на прощанье. Не уважающие вас покойного однополчане». И подпись: «По поручению офицеров полка – К. Симонов». Пересказывать его бессмысленно, как любые стихи, проще прочитать. Но это именно стихи о благородстве, верности, любви, долге. О вере в то, что другие – ждут. О презрении к недождавшимся, когда муж на передовой еще жив.

«Жди меня, и я вернусь, всем смертям назло» – эти слова стали не то чтобы лозунгом, или слоганом, или мемом, как сказали бы сейчас, – они стали моральной максимой народа. Вернее – иначе: они были моральной максимой народа в тяжелейшей войне, и только гений мог ощутить чаяния людские так, чтобы воплотить их в несколько простых слов, которые лягут на сердце каждому.

С Симоновым трудно закончить, на него одного лекции не хватит. Это генеральная фигура советской литературы военного времени. И когда война закончилась – ему было всего двадцать девять лет! Впереди вся жизнь, казалось бы, мир наступил! А на самом деле его судьба уже закончилась. Он весь остался там, на войне, и знал это, хорошо понял. И прах свой он перед смертью завещал развеять под Могилевом, на поле у Буйничей, там, где он был корреспондентом в командировке в июле 41-го, и где впервые наши солдаты – полк полковника Кутепова – остановили наступление немцев, задержали всерьез их неостановимую лавину, и набили и сожгли тридцать девять танков. И впервые в советских газетах появилась эта фотопанорама – огромное поле с десятками сгоревших немецких танков, Яков Халип это фотографировал – и репортаж Константина Симонова об этих боях.

Всю жизнь вспоминал это Симонов как точку высшего напряжения, высшего смысла своей жизни и единства своей судьбы с судьбой народа. Это было тогда огромное дело, огромная поддержка духа для народа в дни нашего разгрома и бегства – что все-таки мы бьем немцев, и побеждаем, и останавливаем их танки, и не могут они сквозь нас пройти и нас погнать.

А еще Симонов писал в те военные годы пьесы – «Русские люди», «Жди меня», «Так и будет», а перед самой войной – на военную же тему – «Парень из нашего города». Они ставились на многих сценах страны, по ним снимались фильмы.

На войне начали писать стихи Семен Гудзенко, Александр Межиров, Борис Слуцкий, Давид Самойлов, Юлия Друнина – хотя свои главные стихи они напишут уже после, повзрослев, уже в мирные дни, став профессионалами, кстати.

А вот с Ионом Дегеном сложилось иначе. О нем мы скажем еще, ближе к концу разговора, а сейчас – только о том, что он воевал, был строевиком на передовой, пехотинцем, разведчиком, танкистом – война бросала, – и писал стихи в свободные часы, когда такие выдавались. Жестко писал и предельно честно, это он автор знаменитого: «Мой товарищ, в смертельной агонии не зови понапрасну друзей, дай-ка лучше согрею ладони я над дымящейся кровью твоей. Ты не плачь, не кричи, ты не маленький, ты не ранен – ты просто убит. Дай на память сниму с тебя валенки – нам еще наступать предстоит».

Вот такие стихи выковывала война – старшее поколение, не воевавшее, остуженное годами, так чувствовать, гореть, писать не умело, не могло. Пацаны это писали, пошедшие в огонь и кровь.

Это от них осталось:

«Когда на смерть идут – поют, а перед этим можно плакать. Ведь самый страшный час в бою – час ожидания атаки… Сейчас настанет мой черед, за мной одним идет охота. Будь проклят, сорок первый год – ты, вмерзшая в снега пехота…» (Гудзенко)

«Мы под Колпином скопом стоим. Артиллерия бьет по своим. Это наша разведка, наверно, ориентир указала неверно. Недолет, перелет, недолет. По своим артиллерия бьет…» (Межиров)

«Я только раз видала рукопашный. Раз наяву – и тысячу во сне. Кто говорит, что на войне не страшно – тот ничего не знает о войне». (Друнина)

«Как это было! Как совпало – война, беда, мечта и юность! И это все в меня запало и лишь потом во мне очнулось! Сороковые, роковые, свинцовые, пороховые… Война гуляет по России, а мы такие молодые!» (Самойлов)

Писали военные стихи и Анна Ахматова, и Борис Пастернак, и были там прекрасные стихи. Но при всем уважении к Серебряному веку и его наследникам, при всей любви к русской классической поэзии – войне стихи этой старой гвардии были чужеродны. Уж простите мне эти слова. И «Смерть сапера» Пастернака, и «Мужество» или «Победителям» Ахматовой – они эстетически чужды войне, я бы сказал – культурно несовместимы. Они написаны благородными, воспитанными, культурными и талантливыми людьми – которых невозможно вообразить грязными, израненными, в ярости и страхе, матерящимися и дерущимися. Эти стихи были созданы в принципиально ином культурном мире, в иной культурной парадигме, как могли бы сказать сейчас. Это были стихи людей, внутри которых не было именно военного мироощущения с его невероятными жестокостью, лишениями и цинизмом как обычной, ужасной и естественной жизнью.

Тут вопрос принципиальный. Понимаете, у военной поэзии пацанов, даже формально нехитрой, есть главнейшая черта поэзии, сердцевинная черта – она цепляет за живое, она задевает нервы, она возбуждает чувства, она рождает сопереживание – своей болью, криком, изумлением, отчаяньем, боевым мужеством. В ней всегда есть нерв! Личная боль и личная радость. Когда больно – вопят и ругаются. Когда счастье – восклицают и плачут. В истинной поэзии – всегда непосредственность обнаженного чувства. И вот этому нельзя научиться. Таким нужно быть. И когда война берет тебя на излом, жестоко, с хрустом – твое обнаженное чувство способно родить истинную поэзию.

Я хотел сказать, со всей свойственной мне безобразной прямотой, которую можете называть цинизмом (хотя цинизм – это называть вещи своими именами, которые бестактно звучат. Можно сказать, что цинизм – это честность, лишенная условности почтения и такта) – хотел сказать, что военные стихи старых мастеров отдают, конечно, литературщиной. Война там какая-то пристойно-условно-ненастоящая. В этих стихах не живут – в этих стихах красиво и умело, владея формой, изображают содержание. Эти стихи салонны, наконец, черт бы вас всех подрал! Слушайте, пятидесятилетние интеллигенты, не нюхавшие окопов, пишут в эвакуации – ну чего вы от них хотите, при всех их талантах! Ну не их это было время. Война – удел молодых, ребята. Им тащить ее груз страшный, им умирать за всех, им и писать о ней. Чего ж вы хотите. Чья кровь – того и стихи. Ею же. Поэзия так делается.