Я возобновляю рассуждения. Каждый мир охватывается каждым субъектом – мы видели, как именно, по мнению Лейбница, различаются субъекты: малой частью. Заметьте, что уже здесь у нас два ответа: вариацией в ряду, или, что сводится к тому же самому, малой частью. Я говорю, что в конечном счете это сводится к тому же самому, потому что малая, ясная и отчетливая часть, охватываемая каждым субъектом, варьируется сообразно субъекту; это вариация бесконечного ряда. Итак, два ответа хорошо работают, но они хорошо работают, если включаются в то, что представлялось нам их недостаточностью.

Если я говорю, что мир существует, будучи охватываемым каждым субъектом, то, очень хорошо, он существует не иначе как будучи охватываемым каждым субъектом. Мир не существует за пределами охватывающих его субъектов, мир не существует за пределами имплицирующих его, включающих его субъектов. Можно ли сказать, что это идеализм? Это будет очень трудно представить: даже если это отчасти идеализм, то необходима осторожность – почему? Потому, что, к счастью, существует несводимое множество субъектов. Видите трансформацию проблем, которые Лейбниц нам навязывает? Я бы сказал, трансформацию на двух уровнях: отношения, которые я мог бы назвать отношениями восприятия, отношения «видимое – точка зрения» заменяются отношениями точек зрения между собой. Или же – что сводится к тому же самому – отношения «мир – субъект» заменяются взаимоотношениями субъектов. Мир не существует независимо от субъектов, которые его охватывают; мир существует лишь как охваченный субъектами. Да. Но тогда основополагающей проблемой становится проблема взаимоотношения субъектов, так как объективность и реальность мира неукоснительно совпадают со взаимоотношениями субъектов.

Девятое замечание. Наконец настала пора. Ее следовало бы назвать как в английских романах, где бывают названия глав вроде следующей: «Как складываются события, в результате коих Лейбниц будет говорить с нами о понятии монады?». Как монада, это типично лейбницианское понятие, проистекает из всего этого? Именно по этому монада – термин, которого я до сих пор не смел произнести.

Отдохните, но, прошу вас, возвращайтесь…

…Об этом переходе от сгиба к присущности – нет вопросов? Нет проблем?

Вопрос: [о незнании…]

Жиль Делёз: Он продумал все, ваш вопрос очень уместен. Речь, наверное, идет, если я правильно понимаю, о том, можно ли иметь в виду нечто находящееся вне субъекта из-за того, что субъект об этом не знает. Ответ Лейбница, который мы пока не можем как следует оценить, потому что у нас будет еще несколько лекций на эту тему: незнания не существует, существуют только степени знания, эшелонированные до бесконечности. И фактически ваше замечание очень хорошее: существовало ли для Лейбница незнание? Необходимо сказать, что в мире есть нечто, что ускользает от субъекта, что не охватывается субъектом. Но для Лейбница не существует незнания; существуют лишь степени более или менее ясного, более или менее темного, более или менее смутного знания – то есть либо нечто ясно и мы знаем, либо же, как Лейбниц все время говорит, мы слышим какой-то гул. Когда вы говорите: «Я не знаю», речь идет о состоянии гула, о состоянии плеска, о своего рода космическом плеске в глубине каждого из нас. И тогда возможно, что все субъекты общаются при помощи этого космического плеска, но сам он – не за пределами субъектов. Но ваше замечание весьма справедливо. Лейбниц не мог бы ничего извлечь из него, если бы он не разработал теорию, которая является теорией не знания, а бесконечного множества степеней знания.

Вопрос: [нрзб.].

Жиль Делёз: Речь идет, конечно, о бесконечном множестве. Нет никакой оппозиции между множеством и бесконечным. У Лейбница бесконечное представляет собой необходимый статус множественного, множественное доходит до бесконечного. Тут нет проблемы. И у Лейбница [сказано] гораздо больше: нет конечных множеств.

Вопрос: Я не понимаю, в чем разница между индивидуальным понятием и концептом, который доходит до уровня индивида?

Жиль Делёз: Никакой разницы, это два эквивалентных выражения. Я говорил, что я накапливаю, а иногда и приумножаю выражения, потому что некоторые из вас могут понять одно и не понять другое, а могут и много разного добавить. Я пытаюсь объяснить вам Лейбница. Я как раз нахожусь в ситуации незрячей головы, которая пытается достучаться до ясной части в сознании каждого. Но ясная часть в сознании одного индивида сильно отличается от ясной части в сознании всех остальных – благодаря чему? Все объясняется просто: дело в вашей культуре. У тех, кто уже читал Лейбница, есть ясная часть в сознании – это не для того, чтобы разозлить других, – есть ясная часть, которая больше части, что есть у тех, кто совсем его не читал. И однако в той мере, в какой все субъекты содержатся в каждом субъекте, необходимо, чтобы Лейбниц, даже если вы его не знаете, находился в вашем сознании – в состоянии гула. Вы слышали, что говорил Лейбниц. Он произносил слово «монада». И тогда вас можно свести к этой минимальной части, а если существуют те, кто прочел Лейбница, то у них – бóльшая ясная часть. Ваша задача такова: улавливайте идеи Лейбница ясной частью вашего сознания. Почему у Лейбница мы увидим некий прогресс? Почему это один из первых философов, выдвинувших понятие прогресса? Потому что каждое индивидуальное сознание обладает свойством – увы, довольно ограниченным – увеличивать свою ясную зону. Узнать это означает повышать степени знания по шкале.

Вопрос (возможно, Контесс): Как ты смотришь на следующую вещь касательно Лейбница: он сразу утверждает, что субъект как индивидуальная субстанция, центр (?) индивидуального единства, ничего не получает извне, и, однако, он определяет индивидуального субъекта через имя собственное, а это как раз имеет в виду получение чего-то извне?

Жиль Делёз: Уф… Я говорю, что необходимо различать – здесь я ничего не придумываю, потому что тексты сами приходят ко мне на ум, – необходимо различать номинальное собственное имя. Номинальное собственное имя есть имя конвенциональное. Если Цезарь зовется Цезарем, а Август зовется Августом, а каждый из вас зовется так, как он зовется, то вот это – конвенциональная операция, о которой некоторым образом можно сказать, что она приходит извне, но, согласно Лейбницу, она ничего не затрагивает в субъекте. Более того, в одном тексте из «Новых опытов о человеческом разумении» есть небольшая глава, посвященная именам собственным, где он говорит нам: имена собственные образуются от имен нарицательных, это имена видовые и родовые. Например, вы зоветесь «пахарь» или кто-нибудь зовется «пахарь». Это означает, что Лейбниц не верит в имена собственные в этом смысле. Когда я говорю: «имя собственное обозначает индивидуальную субстанцию», то это означает, что конвенциональное имя собственное символизирует нечто – но всего лишь символизирует. Имя собственное означает то, что включено в бесконечное множество пропозиций. К примеру, я говорю: x перешел Рубикон, был убит своим сыном или зятем. Здесь индивидуальный субъект обозначается именем собственным, которое служит его внутренней детерминацией. И тогда, если ты спрашиваешь меня: что такое имя собственное «Цезарь», то я говорю: это внутренняя детерминация Цезаря. Условно мы скажем, что внутренняя детерминация Цезаря, то, посредством чего она его охватывает, конвенционально обозначается именем собственным «Цезарь». Фактически это имя нарицательное применительно к индивидуальной субстанции.

Девятое замечание. Сегодня мы уже к нему обращались. Откуда берется «монада», это странное слово? И лучше этого слова, действительно, не придумаешь, так как, если вы откроете «Монадологию», то первым словом «Монадологии», после заглавия, будет (абзац 1): «Монада, о которой мы будем здесь говорить, есть не что иное, как простая субстанция». «Монада» звучит очень причудливо, так что – всякий раз, как мы слышим слово «монада», – мы добавляем: «Как говорил Лейбниц». И откуда оно берется? Необходимо заметить, что он воспользовался им довольно поздно. Специалисты отмечают первое употребление слова «монада» в 1697 году. Стало быть, существует изрядная часть произведений Лейбница, где он говорит об индивидуальной субстанции, о душе, о понятии индивида, но пока еще не пользуется словом «монада». Грубо говоря, оно должно было бы ему нравиться, но он еще не придумал слово. Слово «монада» становится предметом систематического, непротиворечивого философского применения у весьма интересных авторов, какими являются неоплатоники. Греческое слово – monas, это дает «монаду», так как оно относится к склонению на «d»{ Дело в том, что «d» появляется в косвенных падежах.} (monado), Monas. Надо бы хорошенько поискать, так как я говорю вещи, в которых не слишком уверен, потому что эти исследования провел не я и у меня нет необходимых словарей. Слово встречается у Плотина. Но в каком смысле? В смысле «единицы». Не то чтобы в каком угодно смысле «единицы», но в переменном смысле «единицы». Могу сказать, что, по-моему, ни Платон, ни даже Плотин, являющийся основателем неоплатонизма, не употребляли его систематически. Зато его систематическое употребление отмечается у неоплатоников, то есть у учеников Плотина, из которых первый и величайший зовется Прокл. Monаs означает «единственный», «один-единственный». Мы видим, читая очень короткую книгу Прокла, а именно «Основы теологии», – мы прекрасно видим в «Основах теологии», что monas означает нечто очень конкретное, потому что monas – это единица, но существует и другой термин. Monas – это единство. Но «Один» (с заглавной «О») по-гречески не monаs, один – En, E + n. И в греческом есть существительное, образованное от En, Henas, и его передают как Энада. Стало быть, любопытно – вы видите: монада, энада, monas, henas – что это такое? Либо все это ничего не означает, и тогда оно бесполезно, либо же монада означает особый тип единицы, который мы сейчас выделим и который получает особый, все более строгий статус начиная с Прокла.

Об этом необходимо знать чуть больше: каков этот особый смысл единицы? Прокл много говорит нам об определенной стадии Единого. Вы знаете, что неоплатонизм – если его надо определить – это философия, выделяющая в качестве основополагающих категорий Единое и Множественное. В этом его задача. Начиная с Платона, имеется два основных направления: аристотелизм, берущий у Платона пару «форма – материя», и неоплатонизм, берущий – начиная с Плотина – пару «Единое-множественное».

Аристотелевская традиция будет рассматривать композиты из формы и материи, образующие твердые тела. Плотинизм, или неоплатонизм, будет изучать композиты Единого и множественного, из чего образуются фигуры света. Если у Плотина и есть какая-нибудь фигура, то это фигура света. Это великий философ света. До вещей существует свет, и свет эманирует из Единого, из En. В скобках: здесь я становлюсь чересчур ученым, в пифагорейской традиции Monas – это огонь. Вы видите, почему я это говорю?

У Прокла мы прекрасно видим, что Monas не обозначает какой угодно тип единицы. Monas в общем и целом имеет два особых свойства. Она обозначает ту стадию единства, которая уже может породить виртуальную множественность. И в действительности неоплатонизм состоит из ряда ярусов, причем на последнем ярусе, на самом верху, располагается Единое, или Свет. Единое превыше всего. Единое, о котором мы не можем ничего сказать. Единое больше Бытия. Единое, которое до такой степени единое, что мы даже не можем сказать, что оно есть, потому что, если бы мы сказали, что оно есть, оно было бы двумя – Единым и Бытием. Но Единое, которое не есть, это Единое выше Бытия – выше всего. И из этого Единого, в той форме, в какой оно предстает в философии Плотина – а она не является нашим предметом в этом курсе – я бы даже не сказал, что все проистекает, но течет подобно свету, подобно лучам света, течет лучами – и мы можем отметить вырожденные стадии Единого.

И одна из стадий Единого – это когда Единое перестает быть просто Единым, чтобы имплицировать, involvere, как говорят латинские переводы, чтобы охватывать множественное, и это охваченное множественное есть множественное виртуальное. Пока еще не перешедшее в действие. Единства, готовые породить виртуальное множественное, – вот что будет называться Monas. А ниже Monas, как и выше Monas, располагается Единое, которое является всего лишь Единым, Единым без множественности, сугубо Единым. Существует такое единое, которое представляет собой всего лишь арифметический элемент, числовой элемент в множественности, перешедшей в действие, в актуальную множественность, – и вот это и есть числовая единица.

Вот очень приблизительно, потому что Прокл чудовищно сложен, я говорю в общем и целом; монада означает в первую очередь единство, когда единство готово породить виртуальную множественность. Во вторую очередь монада означает единицу, когда та является основой вырождающегося (регрессивного) ряда. Вот пример: в тексте «Основ теологии» я читаю: «Монада, играя роль принципа, порождает множественность, которая ей свойственна. Вот почему каждый ряд (неоплатоники первыми представляют философию ряда. – Ж.Д.) – один и каждый порядок – Един». В греческом тексте тут слово En. Вы видите: монада, играя роль принципа, порождает свойственную ей множественность; вот почему каждый ряд – один, и каждый порядок – един. Тот, кто полностью зависит от своей монады, спускается к множественности, так как если сама монада остается бесплодной, то он не относится ни к порядку, ни к ряду. Иными словами, монада – это единство (единица) как принцип вырождающегося (регрессивного) ряда. Примеры: из чистой души проистекают ду́ши богов, и сами души богов образуют целый ряд. Здесь неоплатоники показывают, на что они способны, так как есть юпитерическая душа, душа ареическая{ От имени бога Арес (Марс).}, душа титаническая и т. д. Процессия душ величественна, но для нас малозначительна. Из чистой души проистекают души богов. Из душ богов проистекают души людей, то есть разумные души; в некоторых случаях проистекают души животных и т. д.