Я наивно полагала, что стоит мне заявить: «Я — Армель де Кермарек», как все станут слушать меня разинув рот и сейчас же забегают. На самом деле они разве что в лицо не обозвали меня полоумной!

— Признайтесь, вы сочинили эту историю! Немецкий грузовик на дне озера! И никто никогда о нем не слышал!.. Золотая монета! Ну, хорошо, покажите хоть ее. Ах, она у приемного сына Ронана! Вы полагаете, что он носит ее на груди как медальон? Весьма занимательно! А что это доказывает? Да-да, что? Мы охотно поверим вам, мадемуазель, но прежде чем заставить бегать все управление, следует предъявить доказательства. Пока мы располагаем только вашими словами. Да-да, ваша тетушка, которой девяносто три года, сохранила прекрасную память. Мы нисколько в этом не сомневаемся. Но согласитесь… Итак, этот парень, Жан-Мари Ле Юеде, три дня назад поступил в клинику в Лориане. Чем он болен? Вы говорите, это кессонная болезнь? И получил он ее, когда пытался самостоятельно найти то, что вы называете кладом? Хорошо, давайте позвоним в клинику. Если его рассказ совпадет с вашим, тогда, быть может, у нас появится хотя бы отправная точка. Алло? Клиника Святой Анны?

Я стараюсь передавать лишь самое главное, но это у меня плохо получается, потому что каждое слово из того разговора сидит в моей памяти как заноза. Все, абсолютно все поворачивается против меня.

— Клиника? Господин Ле Юеде не в состоянии говорить. Тяжелый случай кессонной болезни. Прогноз неутешительный… При этих словах я едва не разрыдалась прямо перед чиновником, который меня расспрашивал. Он стал меня успокаивать и извиняющимся тоном сообщил, что назначение в Мюр-де-Бретань получил совсем недавно. Раньше он жил в Орийене и еще не успел хорошенько познакомиться ни с нашими краями, ни с их обитателями. Но он проведет расследование. Ведь в конце концов событие такого масштаба, пусть и сорокалетней давности, не могло не оставить следа.

— А как по-вашему, мадемуазель, на какую сумму может потянуть это ваше сокровище? Около трехсот миллионов?

И тут я поняла, что упустила свой последний шанс. Что мне стоило сказать: миллионов тридцать или сорок! Наверняка этот человек примерно в такую сумму мог оценить размер возможного трофея. Но триста миллионов! От этой цифры на него повеяло чем-то фантастическим, чем-то из области местных легенд, населенных гномами и феями. Он бережно проводил меня до лестницы, а когда я попросила его сохранить наш разговор в тайне до возвращения Жана-Мари, он, не в силах скрыть иронии, ответил: «Будьте уверены, мадемуазель, мне и в голову не придет кому-нибудь пересказывать вашу историю!»

Ван Лоо был ошеломлен. Он правильно оценил ситуацию. Состояние Жана-Мари не слишком его беспокоило. И он и я, мы оба знали, что кессонная болезнь бывает смертельной, когда она поражает человека внезапно, подобно инфаркту, но знали и то, что она может развиваться исподволь, в виде паралича или мозговых нарушений, а раз Жан-Мари не умер сразу, то он, видимо, все-таки выкрутится, хотя и не без осложнений. А вот он, бедный Ван Лоо, рискует потерять куда больше, чем жизнь, — состояние! Ах, с какой легкостью богачи готовы забыть о собственных вожделенных мечтах, едва жизнь пожестче дернет их за поводок! Теперь Ван Лоо беспрестанно стонал: «Держать золото в руках и сделать такую глупость! Ведь я могу потерять все! Дурак, недотепа! И зачем только я вас послушал?! Это вы меня подбили!»

Эти приступы отчаяния случались с ним ежедневно и делали его почти жалким. Мне бы радоваться, но состояние Жана-Мари не располагало к веселью. Иногда отчаяние сменялось в нем яростной злобой, на которую я отвечала откровенным презрением. Тетка больше не смеет задавать мне вопросы. За нашей дуэлью искоса наблюдают и обе служанки. Когда раздался телефонный звонок и мне сообщили, что моим делом заинтересовалось Управление госимущества, я даже не почувствовала никакой радости. Просто сообщила новость Ван Лоо и с полным безразличием отправилась на очередной допрос. Со мной обращались предельно почтительно, очевидно, в память об авторитете Ронана. К тому же за своей спиной я ощущала незримую поддержку замка и маркизы… Думаю, что им доставило бы огромное удовольствие послать меня к черту.

— И все же, мадемуазель, как вы объясните, что такой решительный человек, каким был Ронан Ле Юеде, и пальцем не пошевелил, чтобы поднять на поверхность этот клад? Стоило ему только сказать! Он получил бы любую помощь!

Само собой разумеется! Они были кругом правы. Разве им объяснишь, что, владея этой тайной, Ронан чувствовал себя богаче, чем если бы держал в руках все золото мира! Золото нужно было ему не для того, чтобы тратить, а для того, чтобы было о чем мечтать. Это был его маленький праздник, его волшебная сказка. Он не спешил посвящать в тайну внука, а когда все-таки решился, обставил это посвящение торжественностью средневековой церемонии, когда дряхлый сеньор передает преемнику символ своей магической власти. Скажи я им так, они рассмеялись бы мне в лицо — как рассмеялся Ван Лоо, едва я попыталась рассказать ему, каким человеком был Ронан. «Чокнутый!» — все больше злясь, бросил он. Страх и гнев уже начали туманить его разум.

— Велика хитрость нырнуть на дно! — кипятился он. — Да дайте мне снаряжение, и я вам вытащу золотой слиток! — Часом позже он уже так не думал и предлагал нанять ныряльщика из частного агентства. — Если можно нанять телохранителя, то почему нельзя пригласить помощника для конкретного дела? А? По-моему, это не так уж глупо!

Я не сдержалась и пожала плечами.

— А назавтра, бедный дружок, сюда явятся те, от кого вы прячетесь. Мне кажется, в том мире, где пользуются услугами телохранителей, новости распространяются быстро.

Он готов был броситься на меня.

— Можно подумать, что лично вам доставит удовольствие, если я разорюсь!

— Разумеется, это доставит мне удовольствие. Но только оно будет отравлено, потому что Жану-Мари все хуже и хуже. Крошечные пузырьки газа, словно микробы, несущие в себе болезнь, собираются в его теле в островки, против которых бессильны врачи. Мне объяснили все это по-научному, но из всех объяснений я запомнила только про эти пузырьки, и в голове у меня сразу же сложилась картина словно из времен войны: хорошие пузырьки идут в атаку на плохие, но исход битвы склоняется в пользу плохих… Жан-Мари уже не может говорить и почти не может двигаться. Какое мне дело до спинного мозга и нервов, до темного царства сосудов и сдающих позиции клеток! Я хотела одного: чтобы мне вернули прежнего Жана-Мари, про которого я забыла, когда он жил рядом. Ну почему этот мерзавец должен процветать, а страдать должен невинный?!

Спать я совсем перестала.

«Какая ты стала неприятная!» — высказала мне тетка.

Но я должна была что-то придумать, чтобы заставить чиновников меня выслушать. Мне удалось на несколько часов стащить золотую монету и показать ее следователю. Монета вызвала всеобщее восхищение, ее передавали из рук в руки. Да, они готовы были признать, что Ронан получил ее из рук немецкого солдата. Но все остальное: налет на грузовик, падение в озеро и так далее, по их мнению, было не более чем романтической выдумкой. И мне пришлось признать, что, расскажи мне сейчас кто-нибудь про этот самый дукат, я ни на секунду не поверила бы, что это может быть правда. Так что же мне делать? Я должна заставить их заняться этим делом, что означает: выбить кредит, пригласить водолаза, исписать гору бумаги. А я совсем одна! Одна с человеком, который сломал мне жизнь.

Кто ищет — находит. Нашла и я. Я взяла и написала полковнику, который возглавлял Ассоциацию участников Сопротивления северного побережья. Я рассказала ему все — кроме того, что мы произвели замену партизанского золота на гангстерское. Этот грех я беру на себя. И никого это не касается, а я даже не испытываю угрызений совести. Если все пройдет, как я задумала, половина клада достанется Жану-Мари, а я буду его опекуншей или как это там называется. Что же касается Ван Лоо, то его я тоже беру на себя. И вот тогда пошли разговоры. Полковник не удержался и дал прочитать мое письмо своим обычным партнерам по бриджу: комиссару Жауану, аптекарю Геэнно и бывшему директору лицея. В тот вечер играли у полковника не слишком увлеченно. Я узнала об этом от Иветты, потому что кухарка полковника приходится ей двоюродной сестрой. Вспыхнул спор, разумеется дружеский. Все трое наперебой убеждали полковника, что письмо — не более чем плод расстроенного разума. Самое лучшее в этой стычке было то, что после нее начались бесконечные телефонные переговоры, а в таких случаях всегда найдется поблизости внимательное ухо и словоохотливый язык. Нас, конечно, считают тронутыми, но мне это совершенно безразлично. Главное, капля масла расползается все шире, а это значит, что слух проникает все глубже, впитываясь в окружающих, как влага впитывается в тонкую и нежную ткань. Я поставила небольшой эксперимент: пошла на рынок. При моем приближении все немедленно замолкали. Меня провожали взглядами. Мне даже удалось услышать, как торговка овощами говорила покупательнице: «Это она». И все равно пришлось ждать целых две недели. Две недели злобных переглядываний с Ван Лоо. Он со мной больше не разговаривает, забывает бриться и курит в столовой… Две недели ожидания и звонок в больницу. Сестра ответила: «Его состояние без изменений. Ему делают массаж и вливания. О да, он в полном сознании, только говорить не может. Слишком рано». Мне хочется закричать в трубку: «Я имею право видеть его!» Но я промолчала, чтобы никто не догадался. А потом плотину прорвало: в газете появился заголовок «Тайна озера Герледан». На четвертой странице, довольно скромно для сенсации. И сама статья более чем осторожна: «По некоторым неофициальным данным… Не исключено, что… Назначено расследование». Вот оно! Началось! Ван Лоо теперь постоянно зол. «Это вы проболтались! — кинул он мне в лицо. — Вы знаете, что меня ищут, и специально их предупредили!» Я не обращаю внимания. Делаю вид, что я его не вижу. Но при первой же возможности бегу на чердак и хватаю бинокль. Озеро живет своей мирной жизнью. Иногда, если ветер задует с запада, оно гонит по поверхности воды барашки волн. Но большую часть дня в нем просто плывет бесконечное отражение облаков и птиц. В том месте, где нависает обрыв, — никаких следов оживления. Время от времени появляется рыбак с удочкой или любитель парусного спорта, пытающийся подладить свои «крылья» к свежему весеннему ветру. Мне теперь часто звонит Мо. «Ты читала статью в „Эвенман дю жеди“? Или: „Беги покупай „Матч“, там пишут про твое озеро“. Но я не тороплюсь. В глазах всех, кто меня знает, я должна оставаться безразличной и равнодушной к поднявшейся газетной шумихе. А шумиха между тем нарастает. Какие многообещающие заголовки! „Золото на дне озера“! Разумеется, одни предположения. Но зато в каких выражениях! Они проникают прямо в сердце. „Золото… клад… миллионы“. По озерным берегам уже бродят „вольные стрелки“ от журналистики, обвешанные аппаратурой, как десантники парашютами. Все чаще трезвонит телефон. Все это страшно развлекает тетушку. Ей, разрываемой на части своими комиксами, газетами и подругами, которым позарез необходимо все знать, кажется, что она стала участницей захватывающей игры в войну. Она уже забыла, что на настоящей войне ее чуть было не расстреляли.

Однажды утром, когда первые солнечные лучи едва позолотили все вокруг, я наконец заметила их лодку — большой „Зодиак“ со множеством фигур на борту. Мне было плохо видно, что они делали. Кажется, что-то искали — наверное, красный поплавок, который мы с Жаном-Мари оставили на воде. Передвигались они медленно, можно сказать, еле ползли. Чуть позже, ближе к полудню, мне позвонил полковник и сообщил последние новости. Никто, конечно, не ожидает, что затонувший грузовик будет обнаружен с первого же погружения, но вызванный из Бреста водолаз настроен оптимистично. Постепенно берега заполнялись любопытными. На вершине смотровой площадки скопилась уже небольшая толпа, а люди все прибывали — кто в лодке, кто в баркасе, даже на байдарках. Я совсем забыла, что была суббота. Ротозеев, которым нечего делать в уик-энд, собралось предостаточно. Незадолго до обеда ко мне присоединился Ван Лоо. Он был чисто выбрит, надушен, весь лоснился и сиял — ни дать ни взять беговой скакун в день решающего заезда. Если бы не „гусиные лапки“ вокруг глаз, он был бы сейчас почти прежним Мареем…

— Дело выгорит! — шептал он мне прямо в шею. — У них настоящий водолаз.

Я отодвинулась, передавая ему бинокль. Мне было неприятно чувствовать рядом его присутствие.

— Что-то у вас недовольный вид! — сказал он.

— О нет! Вы даже не представляете себе, с каким нетерпением я ждала этой минуты!

Мы оставались на посту, пока лодка не уплыла. Нашли они что-нибудь? Ван Лоо считал, что теперь это дело нескольких часов. Он, который все эти дни метался в сомнениях и дошел до полного отчаяния, сейчас едва не смеялся надо мной, превознося смелость своей идеи. Он дошел до того, что заявил: сам Ронан одобрил бы ее! Разумеется, риск, что его сообщники слетятся на запах золота, оставался большим, но он надеялся, что сможет организовать мирную встречу и объяснить все выгоды начавшейся операции. При всей своей жадности безумцами они не были. Поэтому они сразу поймут, что с известной ловкостью легко можно будет вслед за слитками „поднять со дна“ драгоценности и прочие штучки, якобы брошенные оккупантами, спешившими избавиться от компрометировавших их доказательств неслыханных грабежей.

— Это похоже на правду, — говорил Ван Лоо. — Что такое несколько килограммов золота? Разве это груз? Нет, если уж снаряжать грузовик, то на него надо навалить побольше! Мы имеем полное право предположить, что немцы вывозили отсюда самые разнообразные вещи. Так почему бы им не отправить три-четыре машины сразу? Вы, конечно, возразите, что это уже неправдоподобно. Но ведь все, что сейчас творится на озере, — неправдоподобно! Вы только посмотрите на толпу зевак, которые так и ждут, что у них на глазах прямо сейчас вытащат клад! Как вы думаете, они удовлетворятся парой-тройкой мешочков? И если им скажут: „Все! Кроме этих мешков ничего больше нет!“ — они просто не поверят. Толпа начнет роптать: „От нас прячут истину! Отступающая армия, да еще такая дисциплинированная, не могла бежать, прихватив лишь какие-то жалкие крохи! Откуда мы знаем, может быть, там, на дне, лежат несметные сокровища, которые кое-кто желал бы приберечь лично для себя!“ Будет скандал, уж поверьте моему чутью! Я хорошо знаю, что это такое, как это начинается и как раздувается. Нет, дорогая моя Армель, нам больше нечего бояться!»

А я слушала его, как в суде слушают — о нет, не прокурора! — адвоката преступника: ради горького удовольствия еще раз убедиться, что мерзавец будет оправдан, что истина — это совсем не истина, а ложь — вовсе не ложь.

Первый мешок вытащили к вечеру. Вокруг «Зодиака» теперь плавала целая флотилия в миниатюре. То и дело лодку озаряли вспышки фотоаппаратов. Мудрым человеком был Ронан. Он предвидел всю эту кутерьму и предпочел обойтись без нее. Со своего поста я уходила переполненная отвращением и горечью разочарования. Может быть, глубинным течением мешки снесло в сторону? Я позвонила в больницу, как делала это каждый вечер, хотя знала, что звонить незачем. Незачем, ибо Жан-Мари навсегда останется инвалидом. И все-таки я не могла не пожелать спокойной ночи тому, кто отныне осужден на вечную ночь! Проглотила несколько таблеток гарденала, чтобы забыть обо всем хотя бы до утра!

Только что подняли самый легкий мешок. Тот самый, в котором были два слитка и моя монета. Во всяком случае, я так думаю, потому что из-за пасмурной погоды видимость была плохая. Но я ясно видела, как трое мужчин на борту «Зодиака», наклонившись над ладонью того, кто сидел, рассматривали что-то, видимо, показавшееся им интересным. Вскоре один из них выпрямился и стал махать руками кому-то на берегу. Затем лодка забрала водолаза и заскользила в сторону плотины. Хорошо, что рядом со мной не было Ван Лоо, иначе мне пришлось бы нелегко. Он сейчас же догадался бы, что я кое-что от него утаила. А то, что было хорошо для меня, ему могло сулить одни неприятности. И это еще мягко сказано. Если я не ошиблась, мне скоро позвонят. Ван Лоо, у которого нюх, как у немецкой овчарки, все это время слонялся поблизости от кабинета, изобретая самые нелепые предлоги. Наконец телефон зазвонил. Незнакомый голос. На заднем фоне слышны обрывки какого-то оживленного разговора. Приказ: «Закройте дверь, Мареско! Ничего не слышно».

И наконец размеренное сопение в трубке. Так дышит человек, подыскивая слова для начала важного разговора.

— Мадемуазель де Кермарек?

— Я у телефона.

— В деле, о котором вам известно, появились новости.

Резкий толчок в сердце. Мне известно только об одном деле. Если есть новости, значит…

— Нашему водолазу попало в руки нечто интересное. Нечто очень интересное!

— Слитки?

— О, не это главное. Нет, не слитки. Кое-что гораздо интереснее. Я ожидаю приезда дивизионного комиссара из Ренна. Скажите, мы можем прийти в замок, скажем, после половины одиннадцатого?

— Когда вам будет угодно!

— Спасибо. У вас ведь живет постоялец?

— Да. Господин Ван Лоо.

— Мы хотели бы встретиться и с ним тоже. Не могли бы вы взять на себя труд предупредить его?

— Сейчас же предупрежу. Скажите, а что, случилось что-нибудь серьезное?

Это слово ему не нравится. Он мешкает с ответом.

— Может быть, не столько серьезное, сколько занятное. До скорой встречи, мадемуазель.

Уф! Скоро бомба взорвется. Я так волнуюсь, что даже не могу положить трубку на рычаг. Зову Ван Лоо. Он неподалеку. Он ждал, что его позовут, и уже готовился давать объяснения.

— Вы понимаете, мадемуазель, о чем они меня будут спрашивать. В какой степени меня касается находка слитков. Вы должны будете ответить, что мы задумали основать фирму по организации прогулок на катерах и что я намереваюсь стать ее спонсором. Вот почему я финансировал ваши первые поиски. Последний пункт вы должны подчеркнуть особо. Кроме этого, я не играю в данной истории никакой роли. Это ваши слитки — вот что должно быть абсолютно ясно. А наши будущие планы их совершенно не касаются.

Я кивала головой, пока он говорил, а про себя повторяла: «Пой, ласточка, пой…»

Времени только-только переодеться, усадить тетю посреди ее «хозяйства» и позвонить в больницу.

— Ночь прошла хорошо. Не беспокойтесь.

— Скажите ему, что я его целую, что я стараюсь для него…

Обычные банальности — слабые искорки любви. Пылающее пламя мне уже не по возрасту. Когда я думаю, в чем мне было отказано… Но ничего, скоро все переменится.

Пришли двое: комиссар и с ним еще один — неопределенного возраста, лысый, одетый в покупной костюм и с повадками бухгалтера. Но комиссар, похоже, относится к нему с подчеркнутым почтением. Знакомимся. Ван Лоо изображает любезность. Мсье инспектор то, мсье инспектор се… Можно подумать, что это он организовал встречу.

— Мы нашли затонувшее золото, — начинает инспектор. — Ваше заявление оказалось правдивым и точным. Водолаз заметил еще несколько мешков, которые будут подняты сегодня. Но нас несколько удивила относительная свежесть упаковки. Не похоже, чтобы эти мешки слишком пострадали от столь длительного пребывания под водой.

Комиссар открывает свой атташе-кейс и извлекает из него кусочек материала.

— Обратите внимание! — говорит он. — Ткань явно выкроена из немецкой армейской шинели. Следовательно, слиток, завернутый в нее, того же происхождения.

И он кладет на стол небольшой золотой брусок красивого желтого цвета.

— Я, конечно, знаю, — продолжает он, — что золото не подвержено коррозии, но этот металл кажется абсолютно новым. Это совершенно невероятно.

— Вода в здешнем озере удивительной чистоты! — с поразительным апломбом объявляет Ван Лоо.

Сейчас, видя, как он ведет себя в присутствии двух официальных лиц, уж наверное не лишенных опыта, я вдруг понимаю, что он способен заморозить голову кому угодно. Он кажется непринужденным, располагающим, уверенным в себе и компетентным. И всем вдруг становится очевидно, что вода в нашем озере действительно обладает абсолютно уникальными качествами. Не исключено даже, что она целебная.

— Но мы нашли не только золото, — говорит инспектор. — В одном из мешочков оказалось два слитка и монета, очевидно украденная офицером, отвечавшим за отправку груза, в последний момент. Это не простая монета. Коллекционный экземпляр, который стоит по меньшей мере столько же, сколько вот этот слиток. — И он выкладывает блестящую монету, на одной из сторон которой отчеканен мужской профиль. — Это турецкая монета, — сообщает он. — Посмотрите, на ней изображен Кемаль Ататюрк.

— Можно взглянуть? — светским тоном любопытствует Ван Лоо.

— Конечно, прошу вас.

И вот тогда случилось то, чего я не забуду никогда. У Ван Лоо затряслись руки. Он торопливо бросил монету обратно на стол.

— Не правда ли, очень красива? — не спрашивает, а утверждает инспектор. — И как будто только что из-под пресса. Она и в самом деле еще не успела много послужить. Вы обратили внимание на дату? 1970 год.

Он дружелюбно улыбается. Ван Лоо бледен. У меня ощущение, что сейчас он упадет в обморок. Побелевший кончик носа, бескровные щеки. Точь-в-точь дохлый цыпленок.

— Вы заявили, — вступает лысый, — что золото затонуло в 1944 году. Следовательно, если в кладе имелись монеты, они должны датироваться еще десятью-пятнадцатью годами раньше. А вот эта, поднятая нами со дна монета отчеканена в 1970 году. Мы столкнулись с проблемой, которая собственно и привела нас сюда. Может быть, у вас имеется какое-нибудь объяснение? Потому что мы со своей стороны можем объяснить эту несообразность одним-единственным образом: поднятое нами золото вовсе не было затоплено немцами. Вы его украли.

Гробовое молчание. Гости поднимаются со своих мест. Инспектор кланяется мне и обращается к Ван Лоо:

— Само собой разумеется, вы, мсье Ван Лоо, остаетесь в нашем полном распоряжении.

Ван Лоо склоняет голову. До него дошел наконец масштаб катастрофы. И тем не менее он делает попытку открыть перед посетителями дверь. Он уже беднее последнего нищего, но еще держит фасон. И вот он смотрит на меня. Он понимает, что во всем виновата я, только пока не знает, как мне это удалось. Монета, много лет назад подаренная мне консулом, которого страшно заинтересовали мои работы, стала моим секретным оружием. По твоей милости, Франсуа, я потеряла все. Теперь ты потеряешь все по моей милости! Но я еще не до конца с тобой расквиталась!