Пятница выдалась мрачной. Весь день ни небо, ни море не озарял свет, лишь ближе к вечеру на западе над горизонтом мелькнула алая улыбка заходящего солнца. Но дождь не переставал моросить, и смутные радужные отблески над болотами возвещали конец дня.
Дом в Тренвите, собственность Джеффри Чарльза Полдарка, унаследованный им от отца, погибшего много лет назад в результате несчастного случая на шахте, на закате выглядел особенно холодным и заброшенным. Построенный из прочного камня ещё в эпоху Тюдоров, спланированный с естественной простотой — давно забытые строители не обладали талантами архитекторов — дом выдержал три столетия бесчисленных бурь и штормов и до сих пор производил внушительное впечатление. Пара оконных стёкол треснула, водостоки местами прогнили, а дымовая труба раскололась. Но крыша из гигантских плит делаболского сланца — надо полагать, уложенная представителями расы силачей — совсем не пострадала от непогоды и ветра, а гранитные украшения, перекрытия и наличники выглядели так же, как когда их изготовили — в год женитьбы Генриха VIII на Екатерине Арагонской [2].
За всё прошедшее время многие поколения Тренвитов и Полдарков периодически уделяли дому внимание или пренебрегали им — в зависимости от своего нрава или удачи они относились к нему с большей или меньшей любовью или заботой. Однако в течение большей части этих трёх сотен лет за садом почти не ухаживали. Отчасти потому, что на бедной, песчаной и продуваемой ветрами почве садоводство было не слишком плодотворным занятием, отчасти оттого, что ни Тренвиты, ни Полдарки не проявляли особенного интереса к цветам или кустарникам и находили иное применение своим, как правило, довольно ограниченным финансам. Как ни парадоксально, саду стали уделять внимание, когда дом впервые ушел из рук семьи.
Это произошло после того, как юная и прекрасная вдова, мать Джеффри Чарльза, вышла замуж за Джорджа Уорлеггана, внука кузнеца, богатого представителя новых коммерсантов графства. Поскольку Джеффри Чарльз был ещё мал, Джордж относился к Тренвиту как деревенскому поместью, которое останется в собственности его и жены по крайней мере лет на пятнадцать. Поэтому он не только с отменным вкусом (в основном, его супруги) и не жалея средств восстановил и отремонтировал дом, но и очистил старый заросший пруд, превратив его в декоративное озеро, а также обустроил сад, больше похожий на парк.
На несколько лет Тренвит засверкал от этого нежданного внимания. Потрепанные ветрами растения отплатили за заботу и потраченное время — они буйно цвели и разрастались под жарким солнцем. Но теплый солнечный полдень продлился недолго — спустя пять лет Элизабет скончалась при родах, и Джордж, только что получивший рыцарское звание, внезапно стал холостяком. Он больше не мог выносить вида этого дома, и в нем поселились родители Элизабет. После их смерти Джордж вывез лучшую и новую мебель в другой свой дом, Кардью, а Тренвит остался на попечении братьев Харри и единственной на двоих неряхи-жены. Харри жили в привратницкой и наводили ужас на соседей своей грубостью. Джеффри Чарльз Полдарк, законный владелец, которому исполнилось двадцать семь, капитан в 43-м Монмутширском полку пехоты, сражался в Испании и уже пять лет не бывал в Корнуолле.
Так что долгое время после кончины старого мистера Чайновета дом пустовал. Сэр Джордж посещал его примерно раз в квартал — только чтобы приструнить Харри.
Но изредка, сначала и не скрываясь, туда приходила Клоуэнс Полдарк. Она любила этот дом и обожала своего кузена, хотя и совсем мало его знала. Как открытая девушка без задних мыслей, она не видела причин не посещать Тренвит всякий раз, когда оказывалась поблизости, и не важно, известно ли это противным Харри. Однажды по чистой случайности она наткнулась на самого сэра Джорджа. Он говорил с ней грубо, как со вторгшейся на его территорию дочерью заклятого врага, но ему не удалось запугать ее и заставить уйти. Даже Джордж не смог бы применить физическую силу к хорошенькой босоногой шестнадцатилетней девушке с нежной кожей и восхитительной грудью. Поэтому Клоуэнс оставила ему цветы и удалилась, когда сама сочла нужным.
Но с тех пор как ее внимание привлек появившийся из моря Стивен Каррингтон, такой сильный, обаятельный и мужественный, визиты в Тренвит стали тайными, и потому постыдными, хотя и желанными для Клоуэнс — она всегда инстинктивно избегала всяческих уверток. Хуже того, скрытность стала ее инициативой. Стивена не волновали сплетни, он был бы счастлив показаться с ней где угодно.
Они встречались наверху, в старой спальне Джеффри Чарльза, которую тот занимал в детстве — угловой комнате с эркером, тремя ступеньками и с видом на внутренний двор. На стенах все еще висели старые картины и рисунки Джеффри Чарльза, сморщенные и покрывшиеся пятнами от сырости. Кровать и кресла задрапированы пыльными простынями, сквозь перекошенные линялые шторы проникал тусклый свет. Дом был тих и холоден, как гробница. Клоуэнс пришла на встречу немного раньше Стивена. При звуке его осторожных тихих шагов по лестнице у нее пересохло во рту, тело размякло, а колени подогнулись — как под действием колдовского любовного зелья.
Рука Стивена тихонько толкнула дверь. Он нахмурился, услышав скрип, но его лицо тут же озарила радость при виде Клоуэнс, стоявшей у окна в муслиновом платье и тяжелом плаще.
— Клоуэнс! Любимая! Как хорошо, что ты здесь! Я так боялся...
— Чего? Что я нарушу своё обещание?
— Нет, того, что кто-то может помешать тебе прийти. Знаю, для тебя это непросто...
Он подошел к ней, но осторожно, совсем не так, как ему бы хотелось — жадно сжать её в объятьях. Опыт общения с ней сделал его расчетливым. Несмотря на всю свою стойкость, Клоуэнс, как птичка, легко могла вспорхнуть и обратиться в бегство. Стивен положил руки ей на плечи, поцеловал в щеки, потом в губы, позволив своим губам задержаться, но не настаивая. Стивен отстранился первым. Он увлёк ее, усадил на кровать рядом с собой, обнял за плечи.
— Тебе холодно, любимая?
— Никто не видел, как ты пришел?
— Я всю неделю ждал этой встречи, считая часы.
— Хорошо, что мы здесь, — сказала Клоуэнс.
Во время разговора он касался ее лица и рук, нежно целовал, поглаживал плечи под толстым плащом, стараясь ободрить и успокоить
Она снова спросила:
— Так видел кто-нибудь, как ты сюда шел?
— Ни души... Но я едва удрал от Джереми. Он хотел поговорить. А мне надо было торопиться к Нэнфанам, забрать выстиранное белье и сменить рубашку, прежде чем идти на свидание с любимой.
— Это всегда опасно, — сказала она. — У деревенских повсюду глаза.
— И пусть смотрят, если им так хочется.
— Стивен, я не хочу, чтобы мы с тобой стали темой для грязных сплетен.
— Тогда давай перестанем прятаться.
Она молчала, и он больше не настаивал, тихонько сидя рядом с ней.
— У Джереми, похоже, что-то не ладится? — спросил Стивен спустя минуту. — Он тоже встретил девушку? Он мне ничего не скажет, но я и так знаю.
— Ее зовут Кьюби Тревэнион, — ответила Клоуэнс.
— Она хорошенькая?
— Я никогда ее не видела. Он встретил ее, когда вы с ним отправились на Силли и отвели судно к Меваджисси. Ты тогда уехал на четыре или пять месяцев.
— Да, я помню.
— Ну вот, ему дали приют у Тревэнионов, там он и встретил эту девушку. Она помогла ему справиться с некоторыми затруднениями. Брат не говорил, с какими.
— Возможно, я догадываюсь, — язвительно сказал Стивен.
— Хорошо. И он в нее влюбился. Не знаю, отвечает ли она ему взаимностью...
— Она живет в том огромном доме? В замке?
— Да. Он называется Каэрхейс.
— А что, для Джереми это было бы неплохо, верно? Прекрасная партия. Ну, и что дальше?
— Её брат — глава семьи — считает, что Джереми недостаточно хорош.
— Пресвятая Дева, вот, значит, какие дела! Но я не понимаю! Ведь Полдарки тоже дворяне! Кого же он хочет — герцога?
— Тут дело не столько в происхождении, сколько в деньгах. Несмотря на всю их собственность, они в отчаянном положении. Истратили очень много денег на дом и теперь хотят выдать мисс Тревэнион за богача.
Стивен поцеловал её в уголок губ.
— Боже мой, я ему так сочувствую! Но неужели у мисс Тревэнион нет права голоса в этом вопросе?
— Насколько я могу судить, она чувствует себя обязанной поступить так, как считает нужным её брат.
— Ну, если у неё нет своих желаний, кроме воли брата — тогда я сказал бы, что Джереми повезло избежать такого счастья.
— Люди по-разному проявляют чувство долга в отношении семьи.
Это был многозначительный ответ. Стивен помолчал минуту, потом сказал:
— Может быть, мы с Джереми находимся в одинаковом положении.
— Ты так думаешь?
— Да. Мы оба всерьёз влюблены в девушек, чьи семьи считают, что мы для них недостаточно хороши.
— Моя семья пока не знает.
— Должно быть, подозревает, и вполне справедливо.
— Да, — согласилась Клоуэнс. — Они догадываются.
— Поэтому они дважды тебя увозили — первый раз в Лондон, потом в дом богатого лорда, в Уилтшир.
— Меня не увозили. Я уезжала по своей воле.
— Почему?
— Почему? Да потому что хотела отдалиться от тебя и разобраться в своих чувствах.
— И как?
— Узнала, что хотела. Хотя... Все еще слышу пересуды.
— Пересуды! — презрительно отозвался Стивен. — Кого волнуют сплетни? Меня связывают с каждой шлюшкой, на которую я просто посмотрю, не говоря уже о том, чтобы перекинуться с ней словом за стаканчиком эля!
В ответ Клоуэнс поцеловала его.
— Знаю, Стивен. Это наказание за твою красивую внешность.
Под покровом плаща неторопливо началась нежная, но настойчивая любовная игра. Оба одинаково жаждали друг друга, и Клоуэнс сомневалась, что ей хватит сил сопротивляться его настойчивости. Теперь она отчасти боролась, отчасти позволила ему развязывать и расстегивать её одежду, спустить чулки до лодыжек; она прерывисто дышала, уже почти подчинившись ему.
— Приходи сюда на следующей неделе в это же время, — предложил Стивен. — Я разожгу камин, создам здесь уют. Окно выходит во двор. Никто не подсмотрит. — Стивену показалось, что она покачала головой. Тыльной стороной кисти он вытер губы, пытаясь успокоиться. — Мне далеко до праведника, Клоуэнс, но я сохну по тебе так, что и описать нельзя, я лишь хочу на тебе жениться. Это моё самое горячее желание. Но так дальше не может продолжаться. В противном случае в один прекрасный день...
— В один прекрасный день что?
— Лживые сплетни могут стать правдой.
— О тебе и другой женщине?
— Да.
Она притихла.
— А кто может сказать, что этого не произойдет, даже если я за тебя выйду?
— Такого не случится, клянусь. Нужда в этом исчезнет! Понимаешь, Клоуэнс? Правда ведь? Мужчины не рождены для монашества. Уж я точно не монах, и убежден, что большинство ими не являются. Когда ты на борту корабля, это совсем другое дело. Ты сражаешься за жизнь, много трудишься, все мысли и желания направлены уж точно не на женщин, потому что на это нет времени. А вот здесь, в Грамблере, Соле и в Сент-Агнесс, полно девушек, которые готовы и посмеяться, и пошутить, и к тому, что последует дальше. А меня снедает желание к девушке, которая мне не уступает! Всякий раз при виде тебя мне становится только хуже.
— Считаешь меня безразличной? Ты так хорошо разбираешься в женщинах?
— Может, и нет. Но иногда желание мужчины достигает такой точки, что ему приходится искать кого-то на стороне.
Взошла луна и тускло осветила комнату. Было трудно разглядеть выражение его лица, и Клоуэнс гадала, по-ребячески улыбается ли он или серьезен и недоволен. Вдруг она поняла, что Стивен прав. Она предлагала ему неполноценные отношения и тем самым ставила в физически невыносимую ситуацию. И в то же время, если отдаться мужчине без брака, общество увидит в этом непростительный грех. Если бедная девица из прихода забеременеет от мужчины до свадьбы — это лишь явится доказательством, что они могут иметь детей; а если тот откажется жениться и содержать ребенка, то может отправиться в тюрьму по обвинению в рождении ребенка вне брака. Но в случае девушки уровня Полдарка дело замнут и торопливо выдадут ее замуж, и тогда не миновать грязного и мерзкого скандала; трудно представить, как это может отразиться на ней.
Только в прошлом месяце одна девушка увлеклась военным, а тот ее бросил, после чего она покончила с собой, потому что оказалась в положении, и её похоронили в Баргусе, на границе четырех приходов, в неосвященной земле, предназначенной для самоубийц. А сколько девушек скрывали беременность, тайно рожали, а затем собственноручно сбрасывали ребенка со скалы или в заброшенную шахту?
И всё же она любила Стивена, а он её. Если и дальше отказывать ему, то кто будет виноват, если он пойдет на сторону, и она в конечном счете его потеряет?
Стивен неотрывно смотрел на нее.
— О чем ты думаешь, милая?
— Думаю, твои слова — правда. Мне следует либо дать тебе, что ты хочешь, либо назначить дату свадьбы.
Стивен положил руку на ее колено.
— А почему бы не всё сразу?
Вопрос вывел ее из оцепенения, Клоуэнс вскинула голову.
— У меня не слишком хорошее воспитание, Стивен, вот в чем дело. Я редко хожу в церковь, не слишком твердо верую, но некоторые заповеди все-таки соблюдаю. Если не нарушить седьмую заповедь, то легче не нарушить пятую.
— Ты меня совсем сбила с толку. Что за пятая заповедь?
— Чти отца своего и мать... Думаю, это самое главное препятствие.
— Тогда ладно.
— Тогда ладно. Я должна вести себя с ними по-честному, но должна быть честной и с тобой. Могу ли я пообещать?
— Если пообещаешь то, чего я жду.
— Дай мне время до Пасхи. Это сколько? Шесть-семь недель. А может, даже раньше. Ты верно сказал, что мои родители подозревают. Пусть они еще больше станут подозревать. Позволь мне их подготовить. Я смогу. Сначала я переговорю с отцом. Если он согласится, если они согласятся, больше не будет никаких отсрочек.
— А если не согласятся?
Она поцеловала его.
— Говорю же, отсрочек больше не будет.
В конце февраля на юго-востоке разразился шторм, и к северным берегам Корнуолла прибило четыре судна, одно из них — в Хендроне. Беспорядки 1790-го года, однако, не повторились — никто из моряков не утонул и не подвергся нападениям, но корабль разлетелся в щепки. Методисты с чистой совестью присоединились к другим, поскольку таким образом обычно местные жители облегчали себе борьбу за выживание, а сейчас эта борьба становилась суровее, чем когда-либо.
Запряженные лошадьми повозки, мулы с коробами, мужчины, женщины и дети, нагруженные лестницами, мешками, топорами и пилами, окружили обломки корабля. Со стороны Нампары они выглядели пигмеями, набросившимися на мертвого кита. Лишь Сэм и пара его самых преданных последователей испытывали тревогу — некоторые считали крушение причиной вспышки пневмонии, которая начала распространяться по стране в последующие несколько недель. Это кара божья — намекали они. Доктор Энис почти не бывал дома, а Кэролайн яростно возмущалась тем, что он слишком много времени отдает работе. Как объяснил Демельзе Дуайт, она так и не переросла свой юношеский взгляд на эпидемии как на полезный способ проредить избыточное население. А почему тогда случаются эпидемии? — возражала Кэролайн. Бороться с ними было для нее все равно что идти против природы.
Впрочем, несмотря на эти разговоры, все знали, что в скором времени Кэролайн собирается организовать одну из своих зимних кампаний для помощи нуждающимся.
Дуайт заметил, что сильные и хорошо питающиеся люди обычно жалуются только на простуду, которая проходит за несколько дней. Чем старше он становился, тем больше убеждался, что хотя богатые болеют столько же, сколько и бедняки, болезни у них разные. Это всё равно что лечить два разных народа. Разве кто-то видел бедняка, жалующегося на затрудненное мочеиспускание или камни в почках, метеоризм или подагру?
Одной из жертв эпидемии стала Вайолет Келлоу, которая слегла с чахоткой, но стоило ей пойти на поправку, как у нее случилось сильное кровотечение. И хотя она боролась за жизнь с упорством молодой туберкулезницы, Дуайт сомневался, что она долго протянет. Поэтому, если бы он узнал, что ее видели входящей в церковь темной ночью, в канун летнего солнцестояния, он бы посчитал это суеверием и детским лепетом. Но ее семья и друзья, видевшие это своими глазами, так не думали.
Одним из ее первых посетителей после того, как она смогла их принимать, стал Стивен Каррингтон, которого видели входящим в церковь вместе с ней.
На второй неделе болезни Вайолет Дуайт получил письмо из Плейс-хауса с сообщением, что мистер Клемент Поуп хочет его видеть. В четверг, после краткого визита в Фернмор — только чтобы убедиться, что девушка идет на поправку — он поехал в дом покрупнее.
Дуайт знал сэра Джона Тревонанса — в этом малонаселенном районе все знали друг друга — но сэр Джон никогда не был его пациентом. Как известно, его брат Анвин Тревонанс, а теперь, после бездетной смерти баронета, сэр Анвин, чуть не женился на Кэролайн Пенвенен, и никто из Тревонансов не одобрил, что она отвергла такого выдающегося и многообещающего политика как Анвин, чтобы выйти замуж за нищего доктора по имени Дуайт Энис. Хотя с тех пор между Кэролайн и двумя братьями установились прохладные, то ли шутливые, то ли недоброжелательные отношения, и они часто встречались на охоте, их былая дружба растаяла навсегда. Сэр Джон вел всё более уединенную жизнь, а у Анвина, который всё-таки женился на наследнице — девушке по имени Люси Франт, из Андоверов, чей отец, как говорили, разбогател на поставках армейской обуви, появилось гораздо меньше поводов навещать брата, чтобы одолжить денег.
Когда в 1808 году умер сэр Джон, Анвин, не теряя ни минуты, превратил собственность в наличные средства, продав ее суровому мистеру Клементу Поупу, который, по слухам, сколотил состояние в Америке и пожелал обосноваться в Англии как джентльмен вместе с хорошенькой новой женой-блондинкой и двумя весьма скучными дочерями. Джереми прозвал нового владельца Клементом Первым, а его дом — Ватиканом.
Как бы там ни было, местное общество одобрило это язвительное прозвище. Мистер Поуп с бескровным строгим лицом, длинной шеей, высоким воротничком, журавлиными ногами и педантичной косолапой походкой подвергал двух своих дочерей суровой дисциплине. Хотя одной уже исполнилось девятнадцать, а другой — восемнадцать, поговаривали, будто он только недавно прекратил их пороть за малейший проступок. Даже сейчас, когда он перестал прибегать к этим средствам, угроза не исчезла.
Его молоденькая жена — совсем другое дело, он души в ней не чаял; куда бы она ни пошла, его взгляд повсюду следовал за ней. Но даже для нее существовала железная дисциплина.
Хотя корнуольская знать не отличалась особой клановостью, попытки Поупов влиться в местное общество с треском провалились. Как бы мистер Поуп ни пытался быть любезным с нужными людьми, но его истинная природа и нарочито правильные манеры настроили всех против него («Словно мерзкий торговец», — заявил пожилой сэр Хью Бодруган после первого же знакомства). Этот провал стал предметом огорчения не только для мистера Поупа, который желал выдать обеих дочерей замуж, но и для миссис Поуп, чье природное изящество, не будь рядом с ней мужа, быстрее бы справилось с недостатками происхождения.
Пару раз Кэролайн сделала всё возможное, чтобы оказать им дружескую поддержку — хотя так и не поняла, оценили ли ее поступок по достоинству. Несомненно, она была представительницей местной знати. Но, с другой стороны, по их мнению, всего лишь супругой местного доктора. Именно это неумение вести себя в таких делах, в особенности со стороны мистера Поупа, и служило препятствием для его признания в графстве.
Неуклюжая Кэти Картер, младшая сестра Бена, впустила Дуайта к миссис Поуп, ожидающей его в бывшем кабинете сэра Джона. Это была приятная длинная комната с окнами на бухту. Миссис Поуп вышла из тени штор и поприветствовала его, вложив прохладные тонкие пальцы в его руку. Дуайт поклонился. Затем стала объяснять и с изяществом провела его наверх, а юбка покачивалась при каждом шаге. Похоже, у мистера Поупа рано утром что-то сильно заболело. Он разбудил ее, но как только собрались послать за аптекарем, боль ослабла. Мистер Нат Ирби пришел к ним в одиннадцать часов и не принял произошедшее всерьез. Тогда мистер Поуп, наслышанный о хорошей репутации доктора Эниса, вознамерился позвать его.
В спальне было темно и душно. Тяжелые бархатные шторы и кружевные занавески почти не пропускали света. При их появлении худенькая девушка сразу же встала.
— Благодарю, Летиция, — произнесла миссис Поуп, и девушка торопливо, в отличие от мачехи, выскочила из комнаты.
Мистер Поуп вдыхал корицу, камфару и хинную корку. Пилюли и пузырьки были аккуратно разложены по размеру на ночном столике.
Его ночной колпак съехал набок, а сам он сухо взирал на Дуайта, явно не в восторге от положения, в котором поневоле оказался, когда обязан или целиком зависит от мнения кого-то, тем более что этот кто-то обладает неопределенным положением в обществе.
По словам мистера Поупа, боль началась в области груди и разлилась по левой руке. Он почувствовал, как в груди что-то сжалось и стало трудно дышать. Хотя он и не сомневается, что это распространенная лихорадка, но решил лишний раз убедиться, и доктор Энис наверняка подтвердит его мнение. Не прекращая уверенно разъяснять Дуайту, что с ним происходит, он разрешил расстегнуть ему ночную сорочку и снять ее с костлявых плеч.
Дуайт постучал по его груди и спине согнутым пальцем. Затем измерил пульс: замедленный, едва ощутимый и напряженный. Никаких признаков лихорадки, если пощупать лоб рукой. Язык для человека его возраста был чист, но во рту полно гнилых зубов. Мистер Поуп неохотно позволил прощупать живот.
Во время осмотра миссис Селина Поуп стояла у окна и морщила красивые бровки. Она была в голубом, волосы сзади просто перевязаны синей лентой; на ногах — темно-синие туфли.
Дуайт попросил больного сесть и постучал по коленным чашечкам молоточком, потом попросил встать, чтобы проверить, не качает ли пациента. Затем мистер Поуп вернулся в постель, возмущенный всем этим медицинским вздором, но воздержался от возражений или оскорблений мужа Кэролайн Энис. Дуайт сделал несколько заметок в блокноте.
— Ну что, сэр? — спросил больной.
— Итак, сэр, — заговорил Дуайт, — совершенно ясно, что у вас нет пневмонии.
— Обе мои дочери этим переболели. Одна все еще в постели.
— Жаль это слышать. Это тяжелое заболевание, хотя им редко болеют состоятельные люди.
— Тогда как вы расцениваете мои боли?
Дуайт продолжал писать, придумывая, как бы ему осторожно сообщить. Имелись признаки водянки. К тому же его зубы... Дуайт успешно поспособствовал выздоровлению двух больных, вырвав им все зубы. Но он знал также о предрассудках касательно этого: и у богатых, и у бедных было принято дергать зубы лишь в том случае, если зубная боль станет невыносимой. Если зубы умирали без боли, то их так и не трогали, оставляя на месте, и люди этому радовались. Но в любом случае, плохое состояние зубов мистера Поупа не было его главной жалобой.
Дуайт наконец заговорил:
— Я считаю, что вы переутомились. Рекомендую вам ежедневный отдых после обеда хотя бы на пару часов. Я дам вам средство, чтобы боль не повторилась, а если она повторится, то выпишу другое.
Клемент Поуп поправил свой колпак.
— И что это означает?
— Это означает, что не стоит употреблять все снадобья, которые вам принесли. Я ничего не имею против мистера Ната Ирби, но вы едва ли поправите свое здоровье, глотая так много лекарств. Я порекомендую вам очень легкую диету, мистер Поуп: яйца, молоко, курицу и желе. Только некрепкие вина, или совсем откажитесь от спиртного. И несложные упражнения каждый день, сэр: гуляйте по саду или до моря и обратно. Будьте регулярны во всем и избегайте излишеств. Если вам снова станет хуже, то, пожалуйста, сразу зовите.
— Вы что, не станете пускать мне кровь?
— В вашем случае это бессмысленно.
— В каком случае? В чем дело?
— У вас переутомление. Могу я спросить, мистер Поуп, сколько вам лет?
— Пятьдесят девять. Не так-то и много.
— Да, разумеется. Но когда человеку почти шестьдесят, разумно облегчить жизнь, направить ее в более спокойное русло.
— Думаю, здесь не очень здоровый климат, — ответил мистер Поуп. — Гнилостная лихорадка распространяется из-за злокачественных минеральных испарений. Когда я переезжал сюда, то не учел этого факта.
— Но у вас не гнилостная лихорадка, вы просто перенапряглись. Побольше отдыхайте, вот и всё. Ведите тихую и размеренную жизнь, это пойдет вам на пользу.
— А с чего вы взяли, что моя жизнь не тихая и размеренная? — раздраженно спросил Поуп. — Как вам известно, я удалился от дел. Я управляю имуществом, занимаюсь образованием моих дочерей и наношу визиты вместе с миссис Поуп. Два года назад я сломал ключицу, и поэтому больше не охочусь. Я ложусь спать трезвым и не переедаю. Я выхожу из себя только из-за вопиющего непослушания. Моя жизнь вполне размерена и организована.
— Несомненно, несомненно, — Дуайт поглядывал на миссис Поуп и снова отводил глаза. Гадать об отношениях между ними было не в его компетенции, так что неизвестно, были ли у Поупа другие обязанности перед женой, кроме совместных визитов к соседям. — И всё же, мистер Поуп, я считаю, что ваше сердце перенапряглось, а потому лучшее, что я могу посоветовать, это делать легкие упражнения и побольше отдыхать.
После этого он спустился вниз в сопровождении миссис Поуп.
— Мне жаль, — начал он, — если мой диагноз как-то расстроил вашего мужа. Надеюсь, что не наговорил лишнего, но я боялся, что если не предупрежу его, он проигнорирует мои рекомендации.
— Он бы так и сделал, — слабо улыбнулась она. — Он может быть очень упрямым человеком и сложным пациентом. Но вы уверены, что проблема в сердце?
— Ни в чем нельзя быть уверенным, миссис Поуп. Медицина — это больше из области предположений, которые становятся точнее с опытом. Мне кажется...
— Да?
— Мне кажется, симптомы очень типичны для стенокардии. Но их же могут вызвать и камни в желчном пузыре, и даже одна из форм диспепсии, при которой еда, вместо того чтобы правильно усваиваться, возвращается в пищевод. Мы можем лишь ждать и наблюдать.
Провожала Дуайта встречавшая его Кэти Картер. Хотя она была не выше Дуайта, но казалось таковой, потому что высокие женщины всегда кажутся выше, чем на самом деле. Конечно, Дуайт знал почти всех жителей округи. Первый раз он лечил Кэти от летней холеры, когда ей было девять, а потом видел ее еще несколько раз по медицинским поводам. Широко улыбнувшись Дуайту, Кэти уронила его шляпу, после чего наклонилась, чтобы поднять ее, и чуть не потеряла свой чепец. Странно, подумал Дуайт, что она так неуклюжа, ведь ее брат так ловок.
Странно и то, что мистер Поуп настаивает на том, чтобы его домашняя прислуга состояла исключительно из женщин. Он напоминал маленького султана, управляющего собственным гаремом. Но Дуайт был уверен — сейчас султан болен.
Дуайт еще не отъехал, когда увидел впереди блондина, поднимающегося на холм с противоположной стороны долины в обществе долговязого юноши, чью манеру ходить на цыпочках ни с кем не спутать. Первым был Стивен Каррингтон, вторым — Певун Томас, самый странный из трех чудаковатых братьев-холостяков, живущих по соседству с Джудом и Пруди Пэйнтерами в Грамблере. Певун Томас работал неполный день, то есть сколько ему позволяли, в качестве конюха в Плейс-хаусе. Он ладил с лошадьми и получал три шиллинга в неделю, к тому же там он обедал, и этого ему хватало. Стивен нес на плече лопату.
Когда Дуайт подъехал ближе, оба остановились и повернулись.
— Добрый день, Стивен, добрый день, Певун Томас. Нам по пути?
— Утречко доброе, сэр, — сказал Певун, хотя на самом деле был уже вечер.
— Добрый день, доктор Энис, — сказал Стивен. — Вы в деревню Грамблер?
— Почти.
— Я тоже туда, но нужно передать сообщение Салли-забери-покрепче в Соле.
— Я-то точно туды, сэр, — просиял Томас. — Прямиком домой.
Дуайт натянул поводья, чтобы лошадь шла вровень с ними. Именно за такое дружелюбие его и ценили деревенские. Он ни на йоту не изменился с тех пор, как всё таким же простым, едва оперившимся двадцатичетырехлетним юношей поселился в сторожке на краю земель Полдарков без какого-либо опыта врачевания, не считая полученного из книг после обучения в Лондоне, и с совсем малым опытом в отношениях с женщинами или понимании человеческой натуры. Теперь, в сорок девять лет, умудренный опытом, он переписывался со многими известными людьми, по слухам, его даже иногда вызывали в Лондон на консультации, женился на богатой наследнице и жил в одном из самых больших домов в окрестностях, но до сих пор находил время, чтобы остановиться и поболтать.
— Если вас интересует моя лопата, — сам пустился в объяснения Стивен, — то два дня в неделю я работаю на пирсе в Сент-Агнесс. Он в плохом состоянии после штормов. Многие гранитные блоки вывалились.
— Сомневаюсь, что его можно укрепить, чтобы он выстоял в сильный шквал, — сказал Дуайт. — Там нет естественной преграды в виде утесов. По крайней мере, не с северо-запада. Ветер несет волны прямо на пирс.
— Ни в жисть не выстоит, — повторил Певун тонким дискантом, — ветер несет волны прям на него.
— Я пошел кружным путем, — сказал Стивен, — чтобы передать сообщение Певуну. Он работает в конюшне Плейс-хауса, сами знаете.
— Да, я знаю.
— Его братья сегодня вечером собирались взять лодку, они хранят ее в Сент-Агнесс, но Мастак подхватил простуду и теперь не сможет. Джон и его товарищ хотят, чтобы его место занят Певун.
— Надоть взять кой-чего, — сказал Певун. — Вот и иду в Грамблер, значит. Брат сказал, будь к закату. Небось успею.
Дуайт посмотрел на небо.
— Собирается ветер.
Певун улыбнулся.
— Неа, не будет его. Только макрель поднимет. Дунет разок на закате, но через часок — хлоп, и нету.
— Хотелось бы мне выйти с ними, — сказал Стивен. — Рыбалка мне никогда не удавалась, но обожаю ночные вылазки в море.
— Вы в конце концов решили вернуться в море?
Стивен взглянул на доктора, пытаясь понять, нет ли в вопросе двойного дна. Заключив, что нет, он ответил:
— Зависит от обстоятельств, доктор Энис. Возможно, через некоторое время. Но жить здесь — всё равно что на море.
— Лично я всецело сухопутный житель.
— Это вряд ли, хирург.
— Почему это?
— Ведь вы когда-то служили во флоте.
— Кажется, лет сто назад, — засмеялся Дуайт.
Показалась дорога на Сол, и Стивен зашагал по ней с лопатой на плече, слишком быстро, чтобы поддерживать разговор. Певун же продолжил двигаться в том же неторопливом темпе по полю возле шахты.
— Хирурх.
— Да?
— Так вас назвал Стивен Каррингтон. Хирурх. Мне нравится. Могу я тоже вас так называть?
— Если пожелаешь.
— Вы когда-то служили на флоте, сэр.
— Это правда.
Дуайт смотрел, как Стивен скрылся у подножия холма. Он гадал, зачем тот так поторопился объяснить свое присутствие у Плейс-хауса. С какой стати? Какое это имеет значение? Или Дуайт что-то накручивает?
— Чего со мной не так, хирурх? — с улыбкой спросил Певун Томас.
— Не так? Непохоже на то. Ты нездоров?
— Да не. Здоров как бык. Хирурх. Ха! До чего ж странно звучит!
— Как уж есть.
— Не хочу быть грубым, сэр. А вы знаете пастора Оджерса? Знаете, что он обо мне сказал? Мол, я самый первый грубиян! Неа, вот уж не собирался! Не собирался я быть грубияном! Просто не знаю я, как себя вести, вот оно что.
— Разумеется.
— Ну, в общем, ежели я скажу хирурх, а не должон был, я не хотел грубить... — Несколько ярдов он просеменил на цыпочках молча. — Сэр, чего со мной не так?
— Ты не расскажешь, что с тобой приключилось?
— Я ни в жисть не болел, никогда, понимаете? Но все надо мной насмехаются! Мальчишки хихикают. А девушки... — по-прежнему улыбаясь, Певун сглотнул, и его большой кадык дернулся, как будто у него гнойная ангина. — Даже братья. Оба! Говорят со мной, как будто я не в своем уме. Может, я и не особо ученый, но и в голове у меня не пусто! Вот я и подумал, а вдруг хирурх знает, что к чему.
Они продолжили путь без лишних разговоров. Дуайт взглянул на юношу. Тому было около двадцати лет, поскольку по внешним признакам нельзя было сказать, что он окончательно сформировался. В целом он был какой-то чудаковатый, со странной походкой, худосочный и сутулый и с необычным голосом. Деревенские редко относятся дружелюбно или хотя бы спокойно к чудакам. Дуайту он казался каким-то пустым и бессодержательным. Нет, дело не в его контр-теноре, который подобно птице парил в церкви, а в его речи, смехе, которые звучали фальшиво, словно лишённые каких-либо чувств.
Временами и глаза его казались пустыми и безжизненными, будто сознание их покинуло. Дуайту был знаком взгляд юноши или женщины, которые при ходьбе сутулились, изо рта текла слюна, а иногда у них случались припадки: таких рождалось предостаточно от кровосмесительной связи брата и сестры или отца с дочерью, или по причине нерасторопности акушерки, или еще от десятка проблем. Певун Томас был «пограничным случаем», по мнению Дуайта: явно странноватый тип, но не совсем уж с приветом. Пару раз он впутывался в неприятности, но пока не попадал в руки закона.
Хотя вопрос, который он задал... Некоторые простачки, по опыту Дуайта, весьма чувствительны; но им представлялось, что это с миром что-то неладно, а не с ними. Однако Томас, похоже, понимал, что проблема в нем, и смутно подмечал причины. Это ставило его в другую категорию. И если Дуайт не ошибся, это что-то новенькое. Он будто только сейчас пришел к пониманию своих особенностей.
— Ты пользуешься бритвой, Певун?
— Ну... более-менее, сэр. Но чаще ножницами. Если я пойду к цирюльнику, то насмешу народ.
— У тебя еще не сломался голос. Это странно для мужчины.
— Плюньте и разотрите, — заговорчески проговорил Певун.
— Почему ты ходишь на цыпочках, а не опускаешь пятки?
— Когда я был мальцом, то как-то прошелся по горячим углям. И потом пятки так долго заживали, вот я и привык ходить на носках.
— Но если ты привык так ходить, то можно и отвыкнуть, верно?
— Сейчас не могу, — сказал Певун и нахмурился.
— Но почему?
— Не могу сейчас.
Четыре мальчика пасли в поле два стада волов и воодушевленно распевали привычный мотивчик.
А ну-ка, Красотка, поднажми, Тартар;
а ну-ка, Англия, вступай, Облачко;
а ну-ка, Красотка, поднажми, Тартар;
а ну-ка, Англия, вступай, Облачко.
Они могли сойти за маленьких послушников, распевающих григорианский хорал. Но тут один все испортил, увидев Певуна, сунул пальцы в рот и свистнул.
Дуайт сказал:
— В этом мире людям — то есть народу — не нравится то, что им непонятно. Чтобы жить счастливо, нужно быть как можно больше похожим на них. Ты понимаешь, о чём я?
— Ага, вроде того.
— Их смешит, что ты другой. Это... невежество, но тут ничего не поделать. Но можно постараться изменить себя. Ты когда-нибудь пробовал разговаривать более низким тоном, чтобы слова шли из глубины горла?
— Неа.
— А ты попробуй. Не нужно говорить совсем уж басом. Я знал одного мужчину в Лондоне с таким же высоким певческим голосом, как у тебя, но когда он разговаривал, его голос был ниже и грубее, как у обычного мужчины. У тебя может получиться, если попытаешься.
— Тогда они еще больше будут хохотать.
— Может быть. Но они бы меньше смеялись, если бы ты улучшил свою походку.
Внимание Певуна ослабло, словно ему было трудно сосредоточиться на такое длительное время. Или, может, оттого, что слова Дуайта были ему неприятны.
— Когда я наступаю на пятки, — сказал он, — то чувствую себя уткой.
— Вполне возможно, на некоторое время.
— Утки ходют на пятках. Кря-кря! И куры тоже. И гуси.
— Человеческие существа, как правило, опираются на пятку и носок. Вот это очень важно.
Вскоре показалась деревушка Грамблер.
— Что ж, теперь мне пора, — сказал Дуайт.
— Хирурх.
— Что такое?
— Чего со мной не так?
— Я ведь уже объяснил.
— Только это?
— Точно не уверен. Мне нужно тебя осмотреть.
— Осмотреть? Это еще что значит?
— Если я осмотрю твои ступни, то вероятно, скажу, есть ли какой-то дефект, возможно, ты не можешь ступать на пятки из-за связок. И тому подобное.
Помолчав некоторое время, Томас заговорил:
— У меня тоже есть чувства, как у всех.
И смущенно засмеялся.
— Ну и хорошо. Так вот, попробуй сделать, как я сказал. Если улучшений не будет, зайди ко мне, и посмотрим, что еще я смогу тебе посоветовать.
Томас пригладил челку и чуть отошел, поскольку Дуайт повел лошадь рысью по грязному вонючему переулку между домами. Певун утер длинный нос и смотрел ему вслед. Затем осторожно опустился на пятки, как будто боялся, что ступня развалится на глазах.
Дуайт решил, что напугал юношу на всю оставшуюся жизнь. Одной беседы об осмотре достаточно, чтобы перепугать жителя деревни, особенно если он не болен. Это как нож, приставленный к горлу.
И всё-таки Дуайт задумался — если Певун так настойчиво спрашивал, можно и впрямь осмотреть его в присутствии другого доктора или аптекаря. Дуайт прекрасно знал, какие слухи могут поползти в противном случае.