Будучи честной девушкой — честной по отношению к себе и окружающим — Клоуэнс не могла притворяться, что довольна и счастлива пребыванием у Верити. Но ей удалось частично обмануть хозяйку, которая хоть и приходилась отцу двоюродной сестрой, всегда считалась ее тетушкой. И после последней встречи со Стивеном Клоуэнс была особенно признательна за смену обстановки. Ее любовь к нему, прежде побеждавшая все трезвые рассуждения, теперь перевернулась с ног на голову. Ей стало тошно от самой себя, и впервые к ней воззвал глас разума. Но от этого не полегчало. Предмет ее бесконечных размышлений и мятежных чувств нельзя было вот так взять и превратить в чудовище или красивого домового, чтобы сделать жизнь более сносной.
После расставания она целую неделю не могла уснуть. В голове нескончаемо вертелись события того дня: ее слова, слова Стивена и Бена, ужасная драка, которая длилась каких-то три минуты, но показала всю жестокость самцов, ненависть, соперничество и твердую решимость изувечить друг друга. Ей до сих пор слышались удары, ругательства, кряхтение, шарканье ног и столкновение тел. Раньше ей бы польстило, что мужчины дерутся из-за нее. Но должно же быть в этом хоть чуточку галантности. А тут и не пахло благородством; было мерзко, отвратительно и возмутительно. Даже в самом грубом обществе она не видела, чтобы мужчины дрались, как последние псы.
Эта круговерть слов Клоуэнс, Стивена и Бена не прекращалась — всё те же овцы стояли у тех же ворот, но считать их, чтобы заснуть, было бесполезно, от этого становилось только хуже.
Декабрь стоял на редкость погожий: влажные дни сменялись другими — солнечными и по-осеннему ветреными. Солнце выжгло добела фасад дома Блейми, напоминающий сонного мордатого кота. Мерцала река, а синеву теней и витражи отражений разбивали только проходящие рыбацкие суда, следующие в Пенрин, лодки, перевозившие людей через реку, или стая лебедей, гребущая лапками по течению. На другой стороне залива Фалмут высился холм, серый, горбатый и с дымовой завесой; в темноте он походил на сказочный, светящийся фонарями замок.
Клоуэнс обожала бесцельно плавать на лодке, хотя постоянный прибой на северном побережье весьма затруднял спуск на воду. Здесь же нужно только сойти к причалу, отвязать фалинь, и можно отчаливать. Не обращая внимания на время года, почти каждый день она два-три часа исследовала реку Пенрин, или наоборот, огибала на лодке Трефузис-Пойнт и плыла дальше по заливу Каррик-Роуд в реку Фал. Поблизости всегда имелось не менее десятка пришвартованных пакетботов, и Эндрю Блейми-старший брал ее с собой, чтобы проведать старинных друзей. Они спускались в крохотные каюты, делились воспоминаниями и последними новостями, пили вино. Капитаны относились к ней учтиво, за исключением одного старика, который боялся, что женщина на корабле принесет несчастье.
Она слушала рассказы о быстрых четырехдневных рейсах из Лиссабона; как едва успевали избежать столкновения с тем или иным пакетботом; о морских сражениях; о неусыпном надзоре, чтобы не попасть в шторм или в лапы приватира. Она слушала рассказы капитана Эрскина о потере его корабля, «Принцессы Амелии»: по дороге домой из Сент-Томаса его захватил американский приватир «Росси» после двухчасового сражения, в ходе которого погибли капитан, владелец и еще три человека, девять были ранены, а почта безвозвратно утеряна. «Росси» высадил раненых в Гибралтаре, и те вернулись домой.
Неделей позже, за день до визита Валентина, пришел капитан Моррисон и сообщил о захвате королевского тридцатишестипушечного фрегата «Македонец» американским фрегатом. Капитан Кардер и еще тридцать шесть человек погибли, а семьдесят получили ранения.
— Скверный оборот, — продолжил Моррисон. — «Македонца» просто расстреляли — подавляющее превосходство в артиллерии, но он не спустил флаг, пока его не превратили в развалину. Так вот, я задаюсь вопросом, что у нас за флот? У Соединенных Штатов фрегат размером с семидесятичетырехпушечник, отборная команда добровольцев в пятьсот человек, тридцать длинных двадцатичетырехфунтовых орудий, мортирки на марсах и карронады на верхней палубе. Отличные обводы. Кто смог бы его уничтожить — не сможет нагнать, а кто смог бы нагнать — не сможет уничтожить.
— Это проблема ведения боевых действий на море, — сказал Эндрю Блейми-старший, — еще со времен Армады.
— Нельсон же ее решил, — возразил Моррисон.
— О да. Решение найдется всегда. Но это не остановит отдельных мародеров. Вам следует признать: из янки получаются отличные моряки.
По большей части Клоуэнс проводила время наедине с дядей и тетей. Темнело уже рано, дни пролетали быстро, а долгими вечерами они просиживали при свечах у камина. Поэтому цокот копыт по мощеной улице в сумерках вторника ее обрадовал. Джанет провела в гостиную двух молодых людей.
— Мне нужно несколько минут, — сказала Верити. — А ты пока сходи и поприветствуй их вместо меня, хорошо?
Валентин стоял спиной к огню, согревая фалды сюртука. Смуглое узкое лицо мгновенно просияло при ее появлении.
— Боже Всемогущий, кузина Клоуэнс! Должно быть, мир перевернулся с ног на голову! Какое чудесное потрясение! Я думал, ты вышла замуж! Или ты здесь проездом, после медового месяца?
— Нет, — ответила Клоуэнс.
Он склонился над ее рукой и поцеловал, позволив губам ненадолго задержаться.
— Ты знакома с Томом Гилдфордом?
— Нет, не знакома.
— Моя кузина Клоуэнс Полдарк. Том — племянник старого лорда Деворана, приехал на Рождество в Корнуолл. Мы прибыли только вчера. Том, позволь представить кузину, мисс Клоуэнс Полдарк. Или миссис Стивен Каррингтон. Как мне правильно сказать?
— Пока еще мисс, — поправила Клоуэнс.
Юноша был ниже Валентина, но таким же смуглым брюнетом. Худой, но крепкий. Не слишком хорош собой, но с милой улыбкой. Он склонился над ее рукой.
— Итак, мисс, — начал Валентин, — умоляю, объяснитесь же. Стивен здесь?
— Нет.
— Свадьбу отложили? Перенесли? Отменили?
— Всё вместе, — наконец улыбнулась Клоуэнс.
— Медовый месяц их, что ныне был счастливым, все краски потерял, стал мрачным и унылым [16]. Вот смех-то! Я испытываю страшное удовольствие, когда лезу в чужие дела. Том, моя прекрасная кузина клятвенно обручилась с красивым моряком по фамилии Каррингтон; но пока я отсутствовал и потихоньку спивался в Кембридже, всё изменилось! Внезапно! Когда в сентябре я скакал на той кляче, ты была вместе с ним, Клоуэнс, и всё обстояло хорошо. И вдруг, через каких-то пару месяцев! Кстати, скажи, куда подевались все Блейми? Сквозь землю провалились? Джанет я видел, но...
— Тетя вот-вот спустится. А дядя в Фалмуте, но будет дома через час.
— А Эндрю?
— В море. Вроде бы его судно прибывает в пятницу или субботу.
— К нему-то мы и пришли, надеялись, что сегодня вечером он свободен, чтобы поиграть в нарды.
— Какая досада, — сказала Клоуэнс.
— Напротив! Разумеется, я не прошу тебя играть с нами. Но тебе следует приехать завтра в Кардью! У нас будет торжественный прием в честь победы русских.
— Они правда победили?
— О, моя маленькая кузина, а как же! Пока нет уверенности в размахе. Но страна слухами полнится! В любом случае мне нужен повод для праздника. Разве этот не самый подходящий? Я даже уговорил Джорджа Плавильщика.
Они болтали без умолку, хотя, конечно, больше всех говорил Валентин. Клоуэнс закрыла глаза на его излишнюю напыщенность, ее израненная душа без раздумий ухватилась за право предаться беззаботности. Впервые за несколько недель она смеялась от души.
Вскоре появилась Верити; выпили вина, шутили, одним словом, вечер прошел шумно. Ужинать гости не стали, но перед уходом взяли с Клоуэнс обещание, что утром она приедет в Кардью и переночует там. Наверное, обстоятельства сложились удачно, раз Эндрю-старший вернулся домой поздно и не столкнулся с ними, ведь он не одобрял влияние Валентина на Эндрю-младшего.
Пока все трое молча ужинали, Клоуэнс заметила про себя, что Том Гилдфорд едва перекинулся с ней словом.
А вот взгляда почти не отводил.
Сэр Джордж Уорлегган (который содрал бы со своего сына шкуру, едва услышав, как тот о нем отзывается) не собирался наспех устраивать такой большой и продолжительный прием. Развлечения, как и другие мероприятия, он продумывал до мелочей.
А вот леди Харриет, которая вот уже два месяца занималась одной только охотой и каждый вечер появлялась за ужином прямо в забрызганной грязью одежде, наконец выбралась из конюшен и объединилась с пасынком, прежде чем Джордж успел что-нибудь прознать. В Труро наняли музыкантов, которые иногда выступали в Зале для приемов. Конюхов вместе с подручными отправили разослать приглашения всем, кому надо и не надо (как полагал Джордж), в пределах десяти миль. В спешном порядке наготовили кучу блюд и разложили по тарелкам.
Ближе к пяти начал собираться народ, а когда стало смеркаться, собрание переместилось в залы. Из огромной гостиной слышалась музыка, некоторые танцевали. Поскольку прием был спонтанным, гости нарядились кто как — кто в парадном, кто в обычном костюме. Джордж с трудом скрывал недовольство всем этим маскарадом, дабы не огорчать Харриет. Он чувствовал, что этот вечер обойдется ему в кругленькую сумму, как самый настоящий прием для элиты графства.
А в это время ко всеобщей радости подтвердились последние слухи: из рук в руки переходили специальные выпуски газет, в которых подробно описывалось поражение Наполеона. Он потерял сорок тысяч человек между Москвой и Смоленском. После этого русские атаковали французов во время страшного бурана у села Красное, убили и захватили в плен огромное число врагов, забрали двести пушек. Остатки французской кавалерии и императорской гвардии сражались в арьергарде, чтобы не допустить полного разгрома.
Трудно поверить, но это было написано черным по белому. Официальные депеши были отправлены три-четыре недели назад, это точные сведения, а не слухи и сплетни. Наполеон проиграл. Не его генералы, а он сам: великий маршал, великий гений, колосс, сидевший два десятилетия верхом на Европе, страшилище, пугавшее детей, герой фанатичных вигов, государственный деятель, от чьего слова содрогались народы, сражался в арьергарде вместе со своим жалким и тифозным войском в заснеженной России!
Мероприятие было в самом разгаре: с самого начала обильно лилось спиртное, даже те, кто обычно умеренно выпивал, не побрезговали сегодня опрокинуть лишние пару бокалов в честь праздника; повсюду царил смех.
Большинство гостей Клоуэнс знала — кого хорошо, кого просто в лицо. Майор Тревэнион в охотничьем сюртуке (как и многие другие) вместе с Клеменс и Кьюби; престарелая леди Уитворт со своим прыщавым откормленным внуком; мистер и миссис Клемент Поупы (она — в восхитительном зеленом платье) со своими миловидными, но скучными дочерями; Пол и Дейзи Келлоу; Джон и Рут Тренеглосы с сыном Хорри и трудной дочерью Агнетой; лорд Деворан с распутной, уже чуть постаревшей дочерью Бетти. Леди Деворан много лет никто не видел: даже когда заходили к ним в дом, она всегда пряталась по углам. Присутствовал Эрик Твиди, сын состоятельного стряпчего из Фалмута. Молодой квакер Роберт Фокс. Ну и, разумеется, мистер Том Гилдфорд.
Многих она никогда не видела и предполагала, что в основном они из Фалмута и прелестных маленьких усадеб, скрытых в зеленых долинах между реками Фал и Хелфорд. Гостей было около шестидесяти; на улице низкая луна и фонари освещали большой внутренний двор, покрытый гравием, где повсюду стояли экипажи, лошади и шепчущиеся конюхи.
— Мисс Полдарк, — спросил Том Гилдфорд, — не доставите ли мне удовольствие в такой счастливый вечер?
Они стояли лицом к лицу. Его глаза выражали неподдельную серьезность.
— С радостью, мистер Гилдфорд, если это в моих силах.
— Вы не потанцуете со мной?
Она улыбнулась.
— Ну разумеется, потанцую, если вы расскажете, как это сделать! Тут не только танцоры, но и музыканты сбиваются с ритма! А Валентин, похоже, знай только успевает им подливать.
— Так и задумано. Но разве это важно? Разве нельзя импровизировать? Смотрите, шажок туда, шажок сюда, поворот, и поклон, и... и...
— А потом?
Он говорил и повторял движения. Потом вдруг остановился и засмеялся.
— Давайте попробуем.
— Хорошо, — согласилась она, — попробуем.
Они кружились в танце и хохотали. К счастью, перед отъездом из Нампары Клоуэнс успела захватить алое платье из парчи, которое надевала в Бовуде, поэтому сегодня она выглядела роскошнее остальных. Мистер Гилдфорд был в синем шелковом сюртуке, застегнутом на все пуговицы, кашемировых бриджах, белых чулках и лаковых туфлях. Сэр Джордж искал майора Тревэниона, чтобы завершить одно неоконченное дело, и вдруг остановился, завороженный зрелищем.
Он не знал, что сегодня придет Клоуэнс Полдарк; хвала Всевышнему, хоть ее несносный братец сюда не заявился. С этой женщиной, девушкой, он впервые столкнулся пару лет назад, когда та без спросу рвала наперстянку в его имении на северном побережье, и она всё так же волновала его своей яркой красотой, непосредственностью, простодушием, безупречной кожей. То обстоятельство, что она не слишком стройна, придавало ей вид спелого персика, небольшого, но всё же вполне зрелого, чтобы сорвать его с ветки. А с ней племянник Деворана. Маленькая чертовка наверняка обручена или уже замужем; а если нет, то ее надо в срочном порядке выдать замуж и убрать с глаз долой; неужели она и вправду такая невинная, какой кажется в танце?
Обеспокоенный, он двинулся было прочь. Вдруг в его руку кто-то вцепился.
— Дядюшка Джордж!
Это был Конан Уитворт, высокий, грузный юноша с поросячьими глазками и короткими мышиными волосенками.
— Да? — Джордж терпеть не мог, когда этот шестнадцатилетний юнец без всякого на то права называл его дядюшкой.
Конан был в коричневом бархатном сюртуке, сорочке с тяжеловесными желтыми кружевами и черном шейном платке. Превратится ли он во франта, каким был его отец? Пока что нынешний облик свидетельствовал об обратном.
— Бабушка говорит, раньше девяти ужин не подадут. Пришлось остаться без обеда, чтобы успеть сюда вовремя, а этими печеньками вряд ли наешься.
— Ничего, от голода не помрешь, юноша, — рявкнул Джордж, — ждать всего час. Лучше займись чем-нибудь полезным для здоровья, чтобы отвлечься.
С этими словами он двинулся прочь.
Конан долго таращился в спину Джорджа и ковырял прыщ на лице. Голос позади него насмешливо передразнил:
— От голода не помрешь, юноша.
Это оказалась маленькая Урсула Уорлегган, хотя уже не такая маленькая и тоже не худенькая, одетая в зеленое бархатное платье.
— Чего тебе надо?
— Ты слышал, что сказал папа! Займись чем-нибудь полезным для здоровья, чтобы отвлечься!
— Я бы занялся чем-нибудь полезным, например, избил тебя палкой, — сказал Конан.
— Только тронь, — ответила Урсула. — Только посмей меня хоть пальцем тронуть, и я заору громче оркестра. Давай, попробуй! Тронь только пальцем.
Конан протянул короткий указательный палец. Урсула уже приготовилась кричать.
— Я не собираюсь тебя трогать, — презрительно усмехнулся Конан, — это только воздух. Видишь, как я провожу пальцем совсем рядом с твоим носом!
Урсула хотела ударить его по пальцу, но промахнулась — Конан успел отдернуть руку.
— Большая жирная жаба! — обозвала его Урсула.
— Мелкая жирная жаба, — не остался в долгу Конан.
— Вот пойду и скажу маме, чтобы она спустила на тебя собак.
И убежала.
— Она тебе не мама, — сказал Конан, но та, похоже, не расслышала.
Пока она уходила из комнаты, он стоял в нерешительности, глядя ей вслед, и хотел было двинуться за ней, но вдруг передумал и ленивой походкой направился в сторону сэра Джорджа...
***
— Сколько времени вы пробудете у миссис Блейми? — спросил Том Гилдфорд.
— О, я могу вернуться домой в любой момент, — ответила Клоуэнс, — мы так договаривались.
— Но Валентин сказал, что вы живете недалеко от Сент-Агнесс на северном побережье.
— Это верно.
— Можно мне тогда вас навестить?
Они пытались танцевать под музыку, сбивались с ритма и смеялись.
— Так можно мне вас навестить?
— Надеюсь, Валентин придет к нам в гости.
— А можно ли мне просто навестить вас, с Валентином или без него?
— Моя мать... Ох, эта музыка! Что они будут исполнять после ужина?
— Ваша мать?
— Она вот-вот должна родить пятого ребенка. У нас в семье, скорее всего, начнется легкий беспорядок.
— Я не стану обращать внимания на беспорядок.
— Не станете, правда? Тогда милости прошу. Если конечно... с моей матушкой всё будет в порядке.
— А разве может быть иначе?
— Она болеет, и это так на нее не похоже... Вас, наверное, удивляет, что меня нет с ней рядом, но она сама так велела... ей лучше, когда мы с братом ей не мешаем.
— Тогда, возможно, вы захотите, чтобы я сообщил в письме о своем прибытии?
— Это вряд ли понадобится. Скорее всего, я уже буду обо всем знать еще до отъезда.
Ужин появился и исчез — в буквальном смысле. Харриет удвоила первоначальные распоряжения Джорджа и теперь с улыбкой смотрела на пустые тарелки и блюда, случайно оставшийся кусочек пирога и целый полк пустых бутылок, ждущий возвращения в казармы. Джордж что-то раздраженно буркнул, и она рассмеялась.
— Разбить яйцо, Джордж, — единственный способ приготовить омлет. А можно ли представить более подходящий случай для... для омлета?
Он не понял, о чем она, и сомневался, что она сама понимает. Джорджу не нравились пьяные женщины, в особенности жена. С Элизабет такого никогда не случалось. На поведении Харриет это не сильно сказалось, ее низкий протяжный голос стал чуть более резким, прекрасные глаза горели, как иногда бывало перед занятиями любовью. Но для таких удовольствий всё равно не было возможности, даже если бы ей захотелось, потому что дом кишел беснующимися людьми, и они не собирались расходиться до глубокой ночи.
Перед ужином оркестр сыграл «Боже, храни короля», и еще раз после него, и все подхватили нестройным хором, но ко всеобщему удовольствию. Некоторые дамы расплакались. Весь дом наполнился глупым, сентиментальным и чувствительным патриотизмом, как будто это британцы одержали победу, а не русские, как будто войне настал конец, в чем Джордж сильно сомневался — Бонапарт и французы обладали непомерными возможностями собраться с силами, так что была ли эта победа столь полной, какой казалась? Ни русским, ни немцам, ни полякам, ни австрийцам, ни испанцам до сих пор ничего подобного не удавалось.
С отвращением оглядывая толпу вокруг, Джордж стал размышлять о другом. Если по какой-то случайности это и впрямь означает конец войны, он ничего не приобретет. Насколько было бы лучше настоять на тех масштабных и рискованных вложениях на севере, чем полностью потерять их в прошлом году!
Но теперь он хотя бы заключил сделку с Тревэнионом. Все детали подписаны, запечатаны и скреплены. Это стоило ему, да и будет еще стоить немалых денег, но всё же это великолепное соглашение. И двум ее молодым участникам еще предстоит об этом сообщить.
За ужином Клоуэнс перемолвилась несколькими словами с Кьюби Тревэнион. Ей не нравилась эта девушка, потому что она сделала Джереми несчастным, а самое главное — она явно согласна с попытками брата выдать ее замуж за богатого. Если она не любит Джереми, а Клоуэнс трудно было представить, как такое возможно, это уже плохо ее характеризовало. Но если, по словам Джереми, Кьюби была к нему неравнодушна, по крайней мере, дала ему это понять, то хладнокровно отвергнуть его из-за того, что у Джереми нет денег, было просто непростительно и немыслимо. Хотя на скачках между ними возникло нечто вроде примирения, пусть и весьма шаткого и неопределенного, и теперь Клоуэнс хотела как-то им помочь.
С улыбкой они обсуждали теплый вечер и удивительные новости. Она прелестная, думала Клоуэнс, вовсе не дурнушка, как ей показалось тогда на Пасху; она вся сияла, пока говорила, мрачность исчезла, словно сквозь тучу пробился ослепительный свет, и разумеется, после облаков солнце казалось ярче.
Она говорила настолько непринужденно, будто ей даже и в голову не приходило, что сегодня Джереми отсутствует.
— Да, — согласилась Клоуэнс, — наверное, его не пригласили.
— Ну конечно, я пригласил, — возразил Валентин, который передавал миссис Селине Поуп мороженое, — но он уехал в Хейл или еще куда-то.
— В Хейл? — переспросила Клоуэнс.
— Конюх сказал только это, — ответил Валентин, — миссис Поуп, заявляю, вы стали даже стройнее, чем ваши дочери, позвольте положить вам еще: не упускайте такой возможности, не упускайте. Могу я взять это для мистера Поупа?
Решение мистера Поупа прийти сюда стало не только большой неожиданностью, но и огромной ошибкой. Это было его первое появление в обществе за долгие месяцы; но пока здоровье позволяло, он решил принять приглашение ради семьи, предполагая, что знает сэра Джорджа как достойного и трезвого человека, с кем можно поговорить, что изысканный вечер станет значимым и его стоит посетить. Но он забыл про новую жену Джорджа. Он сидел в прихожей, в черном сюртуке с высоким воротничком, как никогда похожий на Робеспьера, рядом с ним стоял нетронутый бокал с портвейном, нарочитая благожелательность на лице пыталась скрыть раздражение, которое он испытывал. Временами на пару минут к нему заглядывала одна из дочерей или жена, чтобы составить ему компанию.
В уголке Бетти Деворан строила глазки высокому валлийскому офицеру из ополчения Брекона, обезображенному родимым пятном на лбу и щеке. Но такая мелочь Бетти казалась сущей безделицей. Она никогда не была замужем, и, наверное, этого уже не случится, хотя достоверные источники гласили, что у нее есть трое незаконнорожденных детей, рассеянных по графству. Все знали, что перед парой брюк она не в силах устоять, но она проделывала это с таким забавным добродушием и искренним наслаждением, что общество закрывало на это глаза. Все знали Бетти.
В другом углу Хорри Тренеглос осаждал неряшливо одетую девушку по имени Анжела Нанкивелл, единственную дочь Артура Нанкивелла, который женился на девице Скобелл и разбогател. Двадцатичетырехлетний Хорри испытывал странное неравнодушие к неряхам. Многих таких он уложил в постель, и если не считать пары исков о признании отцовства, за которые он ежеквартально платил брошенным служанкам, пока выбирался из передряг целым и невредимым.
Этим вечером из другого конца комнаты Джон и Рут Тренеглосы с величайшей благосклонностью наблюдали за тем, как их сын продвигается к цели. Без женитьбы ему вряд ли удастся добиться Анжелы, но даже если у него получится, то последующий брак стал бы пределом их мечтаний. Родословная Тренеглосов уходила вглубь веков, и они владели землей, но у них никогда не было — или почти не было — той интересной вещицы под названием деньги. Жизненных благ им хватало, но не денег. А вот Артур Нанкивелл и его дочь располагали денежными средствами.
После ужина Том Гилдфорд еще несколько раз пригласил Клоуэнс на танец. Она поведала ему о себе. В ответ он рассказал ей, что кроме дядюшки его семья ничем не примечательна, несмотря на громкое имя, однако родом он из Корнуолла и принадлежит роду Киллигрю, ныне угасшему, что его полное имя Томас Гилдфорд Киллигрю; что он частенько гостит у лорда Деворана, чей особняк стоит неподалеку от деревушки Ке в окрестностях Труро. Такой простой и легкий, самый настоящий богемный повод для праздника, похоже, у них есть все права танцевать, сколько заблагорассудится, не думая об условностях. Том Гилдфорд был очень пылкий и страстный, и Клоуэнс не смогла устоять перед ним.
Когда часы пробили полночь, Бетти Деворан исполнила сольный танец, явно вдохновленный не долгими репетициями, а выпивкой. Производимый ею шум, как и грохот оркестра, и гул наблюдателей, пробудил собак, до сих пор молчавших, и их завывания и лай почти заглушили бой часов. Но после этого до часа ночи танцы стали еще более энергичными, и тогда Джордж с суровым видом подошел к поникшему оркестру и сказал, что уже хватит. В это время появился лакей и спросил мисс Клоуэнс Полдарк. Разгоряченная и растрепанная, она забрала письмо от отца, которое спешно переслала Верити.
В письме говорилось:
Дорогая Клоуэнс!
У тебя брат, еще один брат, мы пока не дали ему имени. Он появился на свет сегодня в шесть часов вечера и, хвала Господу, не причинил никаких хлопот. Он выглядит здоровым и сейчас мирно спит. Твоя матушка жива, но пока слаба. Мы не можем понять, отчего ей нездоровится, но дядя Дуайт, который так беспокоился о ней в прошедшие три месяца, теперь смотрит на положение дел с надеждой. Он в самом деле настроен оптимистично, а ты сама знаешь, для него это несвойственно.
Так что могу сказать, что я живу надеждой, не назову это оптимизмом, который тоже для меня несвойственен, но с надеждой, что нам предстоит счастливое Рождество. Поскорей приезжай домой. Не то чтобы нам нужна была твоя помощь, но нам нужна ты. Оторвись от Верити и приезжай.
Как всегда, любящий тебя отец.
— Какие-то новости? — спросил Том Гилдфорд. — Надеюсь, хорошие?
Он заглянул в ее глаза, полные слез.
— Да, Том, благодарю. Прекрасные новости!
— Тогда почему вы плачете?
Его лицо было совсем близко.
— От радости. От счастья. От облегчения! Я бы этого не вынесла!
— Чего бы вы не вынесли, мой ангел?
— Того, что могло случиться. Того, чего я боялась! — Она протянула ему письмо. — Ох, у меня были такие странные предчувствия. А теперь всё прошло! Какое чудесное завершение вечера!
Слегка прикоснувшись рукой к ее плечу, Том ее поцеловал. Ее губы напоминали полураскрытые лепестки. Вокруг них в танцевальном зале толпились люди, но никто, казалось, этого не заметил. Оркестр умолк. Клоуэнс промокнула глаза платком. Том поцеловал ее руку, а потом еще раз в губы.
Кто-то прокричал, и еще несколько человек подхватили:
— Танец мельника!
Гости стали кричать оркестру:
— Танец мельника! Танец мельника!
— Для меня — это лучшее завершение вечера, — с чувством произнес Том, но говорил он не о танце. — Но, может быть, уже достаточно? Если вы устали, давайте где-нибудь посидим. Валентин сказал, что в библиотеке есть вино и закуски.
— Танец мельника! — скандировала толпа.
— Ох, я не устала, — ответила Клоуэнс. — С чего бы мне устать? Я полна энергии!.. Что они кричат?
— Это старый сельский танец, — объяснил подошедший Пол Келлоу. — Неужели ты его не знаешь, Клоуэнс? Это просто предлог для шумной забавы. «Мельник-старик жил поживал, зерно он молол, урожай собирал». Давай, идемте в круг, парами и держась за руки. Валентин! Валентин! — крикнул он. — Вставай в центр и начинай!
Скрипач, круглый коротышка с багровым лицом и в белом парике, переговорил с двумя своими коллегами. Он пару раз взмахнул смычком и, проведя им по струнам, извлек долгую и звучную ноту, как обычно делают перед шотландским рилом. А потом полилась мелодия.
Из двадцати с лишним человек в зале меньше половины знали, что делать, но танец вдруг начал разворачиваться сам по себе, хотя, по сути, больше походил на свалку. Пары одна за одной огибали по кругу человека в центре, предположительно согнувшегося над снопом пшеницы, который изображала диванная подушка. Остальные отплясывали рядом в привычном стиле, только быстрее, и пели под музыку:
Мельник-старик жил поживал,
Зерно он молол, урожай собирал,
Деньги свои на полку он клал.
Время пришло богатство считать,
Раз, два, три... а его не видать!
На последнем слове все должны были поменяться партнерами, а мельник в центре — выбрать какую-нибудь даму, пока ее не успели перехватить. Если кто-то оставался в центре три раза подряд, в него швыряли всё, что было под рукой — пробки от бутылок, украшения тортов, бумажные шарики, а порой и чью-нибудь потерянную туфлю, которую не успел востребовать хозяин.
Как и сказал Пол, это был лишь предлог для шумной забавы, но гулкий ритм меланхоличной мелодии возымел тот же эффект, что и некоторые старые корнуольские напевы, в бесконечном повторении древних заклинаний и суеверий вызывая чувства, которые редко живут при свете дня. А вдруг когда-то в древности мельник или тот, кто занимал его жертвенное место, превращался в камень?
Но сегодня вокруг царило неуемное веселье. И стар, и млад толкались, пихались, хватали друг друга, кричали и смеялись, а потом, снова разбиваясь по парам, скакали, кружились и подпрыгивали под прилипчивую, ритмичную, протяжную и меланхоличную мелодию.
Клоуэнс хватали и отпускали, и передавали дальше, сцеплялись горячие руки. Как это отличается от Бовуда! Ее партнерами становились Валентин, Пол, Том, Хорри и старый лорд Деворан, запыхавшийся и стонущий, опять Том, офицер ополчения, два незнакомца, Том, Валентин, Том.
Когда всё почти закончилось и несколько человек уже в истощении привалились к стенам, Клоуэнс охватило странное чувство, словно музыка что-то сообщила ей, не через уши, а через саму ее сущность. Это же танец мельника. Танец мельника. А Мельник, ее мельник, тоже был среди них, как неугомонный дух. Сильный, дерзкий, завораживающий мужчина, весь состоящий из мускулов и сухожилий, умеющий драться и всегда готовый драться, схватить, потребовать, солгать, украсть, если нужно, взять то, что считает своим, обаятельный, эгоистичный, беспощадный.
Он находился где-то среди толпы, рядом с Клоуэнс. И она поняла, почти с ужасом, что так всегда и будет. Как будто она начала выздоравливать и почти забыла о болезни, но вдруг снова заметила зашевелившуюся боль, и она знала, что эта боль неизлечима, угнездилась глубоко в душе, напоминая в самый разгар веселья, что от некоторых недугов нет лекарств.