— Ну, Пуаро, ну, старый злодей, и вы называли меня своим другом? Выходит, все это время вы морочили мне голову?

Разговор происходил в библиотеке на втором этаже поместья. Инглторп и мисс Говард уже несколько дней находились под следствием. Джон и Мэри помирились, улеглись первые волнения, и я наконец заполучил Пуаро и мог удовлетворить свое любопытство.

Пуаро ответил не сразу. Наконец он вздохнул и сказал:

— Mon ami, я не обманывал вас. Просто иногда я позволял вам обманывать самого себя.

— Но зачем?

— Как бы вам объяснить? Понимаете, Гастингс, вы настолько благородны и искренни, настолько не привыкли кривить душой и притворяться, что, расскажи я о своих подозрениях, вы при первой же встрече с Инглторпом невольно выдали бы свои чувства. Инглторп — хитрая лисица, он сразу бы почуял неладное и в ту же ночь улизнул из Англии.

— Мне кажется, я умею держать язык за зубами!

— Друг мой, не обижайтесь. Без вашей помощи я бы никогда не раскрыл это преступление.

— И все-таки можно было хотя бы намекнуть.

— Я это делал, Гастингс, и не один раз! Но вы не обращали внимания на мои намеки. Разве я вам когда-нибудь говорил, что считаю убийцей Джона Кэвендиша? Наоборот, я предупреждал, что его оправдают.

— Да, но…

— А разве после суда я не сказал, что самое трудное — не поймать преступника, а доказать его вину? Неужели вы не поняли, что я говорил о двух разных людях?

— Нет, не понял.

— А разве еще в самом начале я не говорил вам, что попытаюсь всеми силами предотвратить арест Инглторпа сейчас? Но вы не обратили внимания и на эти слова.

— Неужели вы подозревали Инглторпа с самого начала?

— Конечно. От смерти миссис Инглторп выигрывали многие, но больше всех — ее муж. Это и следовало взять за основу. В первый день, отправляясь с вами в Стайлз, еще не зная, как было совершено преступление, но зная мистера Инглторпа, я не сомневался, что его трудно будет на чем-нибудь поймать.

Мне сразу стало ясно, что завещание сожгла миссис Инглторп. Здесь вам не в чем меня упрекнуть — я несколько раз повторял, что камин в такой жаркий день разожгли неспроста.

— Ладно, — проговорил я нетерпеливо, — рассказывайте дальше.

— Так вот, вскоре я начал сомневаться в виновности Инглторпа. Слишком уж много было против него улик.

— А когда вы снова стали его подозревать?

— Когда заметил одну странную вещь — Инглторп всеми силами старался, чтобы его арестовали. А вскоре мои подозрения переросли в уверенность, ведь выяснилось, что у миссис Райкес был роман с Джоном, а не с Инглторпом.

— А при чем тут миссис Райкес?

— Гастингс, подумайте сами. Допустим, у Инглторпа действительно был с ней роман. В таком случае его молчание было бы вполне понятным, но коль скоро это не так, значит, поведение Альфреда на дознании объяснялось другими причинами. Помните, он утверждал, что боялся скандала? Однако никакой скандал на самом деле ему не грозил. Следовательно, Инглторп зачем-то хотел быть арестованным, а значит, моя задача была не допустить ареста.

— Но почему он добивался собственного ареста?

— Только потому, mon ami, что он хорошо знает законы вашей страны. Человек, оправданный на суде, не может быть вторично судим за это же преступление! Инглторп понимал, что в любом случае его заподозрят в убийстве. Поэтому он подготавливает множество улик, чтобы укрепить эти подозрения и поскорее предстать перед судом. А на суде он предъявит неопровержимое алиби, и его оправдают!

— Пуаро, я совсем запутался. Откуда у Инглторпа взялось неопровержимое алиби, если он покупал в аптеке стрихнин?

Пуаро удивленно взглянул на меня.

— Друг мой, неужели вы до сих пор ничего не поняли? Инглторп и не думал покупать стрихнин. В аптеку приходила мисс Говард.

— Мисс Говард?

— А кто же еще? Для нее было совсем несложно загримироваться под Инглторпа. Мисс Говард женщина высокая, широкоплечая, с низким мужеподобным голосом. К тому же Инглторп ее родственник, и между ними есть определенное сходство, особенно в походке и манере держаться. Надо отдать им должное, Гастингс, идея была великолепной.

— А каким образом бромид попал в микстуру?

— Сейчас объясню. Видимо, весь план преступления, вплоть до мельчайших подробностей, разработала мисс Говард. Она прекрасно разбирается в фармакологии — отец Ивлин был доктором, и, по-видимому, она помогала ему в приготовлении лекарств. Во время подготовки к экзамену мисс Мердок приносила домой рецептурный справочник. Наверное, Ивлин взяла его полистать и случайно вычитала, что бромид имеет свойство осаждать стрихнин. Какая удача — миссис Инглторп как раз принимает бромид и микстуру, содержащую стрихнин! Остается только подсыпать две-три дозы порошка в микстуру!

Все очень просто, к тому же никакого риска. Трагедия произойдет только спустя две недели. Если кто-то и заметит мисс Говард с бутылочкой в руке, к этому времени все забудется. А чтобы окончательно избежать подозрений, надо затеять ссору с миссис Инглторп и с видом поруганной добродетели уехать из усадьбы. Блестящий план, не правда ли, Гастингс? Если бы они только им и ограничились, преступление могло бы остаться нераскрытым. Но нет, они решили еще чем-нибудь подстраховаться — и перестарались.

Пуаро прикурил, затянулся, впившись взглядом в потолок, и продолжал:

— Эта парочка хотела, чтобы в покупке стрихнина обвинили Джона Кэвендиша. Вспомните, почерк человека, расписавшегося в аптечном журнале, очень напоминал почерк Джона.

Они знали, что в понедельник миссис Инглторп должна принять последнюю дозу микстуры. Поэтому в понедельник, около шести, Инглторп намеренно прогуливается подальше от деревни, и его видят несколько человек. Мисс Говард заранее распускает слух, что у него роман с миссис Райкес, чтобы впоследствии Инглторп мог объяснить свое молчание по поводу этой прогулки. Итак, пока Альфред совершает вечерний моцион, мисс Говард в костюме Инглторпа покупает стрихнин якобы для собаки и подписывается в журнале, имитируя почерк Джона. Но трюк не сработает, если мистер Кэвендиш сможет предъявить алиби. Поэтому Ивлин пишет (снова почерком Джона!) записку, и мистер Кэвендиш послушно отправляется в уединенное место. Свидетелей, видевших его там, нет, следовательно, в алиби Джона никто не поверит!

До этого момента все идет по плану. Мисс Говард в тот же вечер уезжает в Миддлинхэм, а Инглторп спокойно возвращается домой. Теперь он абсолютно вне подозрений. Ведь стрихнин, купленный для того, чтобы подставить Джона, находится у мисс Говард. И тут происходит осечка: в тот вечер миссис Инглторп не принимает лекарство. Сломанный звонок, отсутствие мисс Мердок (которое Инглторп ловко организовал через свою жену) — все оказалось напрасным! Инглторп нервничает… и совершает ошибку! Он хочет предупредить свою сообщницу, что, мол, все идет по плану и нечего волноваться, и, воспользовавшись отсутствием жены, пишет письмо в Миддлинхэм. Неожиданно появляется миссис Инглторп. Он спешно прячет записку в бюро и закрывает его на ключ. В комнате оставаться опасно — вдруг миссис Инглторп что-нибудь у него попросит, придется открыть бюро, и она может заметить записку. Поэтому он отправляется на прогулку. Ему и в голову не приходит, что миссис Инглторп может открыть бюро собственным ключом и натолкнуться на письмо.

Однако именно это и происходит.

Миссис Инглторп узнает, что ее муж и мисс Говард замышляют убийство, но не знает, с какой стороны ждать опасность, конечно, упомянутые в письме бромиды ни о чем ей не говорят. Решив пока ничего не сообщать мужу, она сжигает только что составленное завещание и пишет нотариусу, чтобы тот завтра приехал в Стайлз. Записку она оставляет у себя.

— Так, значит, ее муж взломал замок лилового портфеля, чтобы извлечь оттуда записку?

— Да, и раз Инглторп шел на такой риск, значит, понимал важность этой, по сути дела единственной, улики.

— Но почему же он не уничтожил письмо?

— Потому что боялся держать его при себе.

— Вот бы и уничтожил его сразу!

— Не все так просто. У него имелось всего пять минут, как раз перед нашим приходом, ведь до этого Энни мыла лестницу и могла заметить, что кто-то прошел в правое крыло здания. Представьте, как Инглторп дрожащими руками пробует различные ключи, наконец один подходит, и он вбегает в комнату. Но портфель заперт! Если он взломает замок, то тем самым выдаст свой приход. Однако выбора нет — письмо оставлять нельзя.

Инглторп ломает замок перочинным ножиком и лихорадочно перебирает бумаги. Вот и письмо! Но куда его деть? Оставлять при себе нельзя, если заметят, что он выходит из комнаты покойной, его могут обыскать. Наверное, в этот момент снизу доносятся голоса Джона и Вэлса, поднимающихся по лестнице. В распоряжении Альфреда всего несколько секунд. Куда же девать это чертово письмо?! В корзину? Нельзя, ее содержимое наверняка проверят! Сжечь? Нет времени. Он растерянно озирается по сторонам и видит… как вы думаете, что, mon ami?

Я пожал плечами.

— Он видит вазу с бумажными жгутами, стоящую на каминной полке. В мгновение ока Инглторп разрывает письмо и, скрутив поплотнее три тонкие полоски, бросает их в вазу.

От удивления я не мог вымолвить ни слова.

— Никому не придет в голову, — продолжал Пуаро, — искать улики в вазе, стоящей на самом виду. При первом же удобном случае он сюда возвратится и уничтожит эту единственную улику.

— Неужели письмо все время находилось в вазе?

— Да, мой друг, именно там я и отыскал «недостающее звено». И это место подсказали мне вы.

— Я?

— Представьте себе — да! Помните, вы говорили, как я трясущимися руками выравнивал безделушки на каминной полке?

— Помню, но при чем тут…

— Гастингс, я вдруг вспомнил, что, когда мы в то утро заходили в комнату, я тоже машинально выравнивал эти безделушки. Но через некоторое время мне пришлось их снова поправлять. Значит, кто-то их трогал!

— Так вот почему вы как угорелый выскочили из комнаты и помчались в Стайлз!

— Совершенно верно, главное было не опоздать.

— Но я все равно не понимаю, почему Инглторп не уничтожил письмо. Возможностей у него было предостаточно.

— Ошибаетесь, друг мой. Я позаботился, чтобы он не смог этого сделать.

— Но каким образом?

— Помните, как я бегал по дому и рассказывал каждому встречному о пропаже документа?

— Да, я вас еще упрекнул за это.

— И напрасно. Я понимал, что убийца (не важно, Инглторп или кто-то другой) спрятал украденный документ. После того как я рассказал о пропаже, у меня появилась дюжина добросовестных помощников. Инглторпа и так подозревал весь дом, теперь же с него вообще не спускали глаз, он даже близко не мог подойти к комнате покойной. Альфреду ничего не оставалось, как уехать из Стайлз, так и не уничтожив злополучное письмо.

— Но почему это не сделала мисс Говард?

— Мисс Говард? Да она и не подозревала о существовании письма. За Инглторпом постоянно следили, к тому же они разыгрывали взаимную ненависть, поэтому уединиться для разговора было очень рискованно. Инглторп надеялся, что сможет в конце концов сам уничтожить письмо. Но я не спускал с него глаз, и Альфред решил не рисковать. Ведь несколько недель в вазу никто не заглядывал, вряд ли заглянут и впредь.

— Понятно. А когда вы начали подозревать мисс Говард?

— Когда понял, что она лгала на дознании. Помните, она говорила о письме, полученном от миссис Инглторп?

— Да. Но в чем состоит ее ложь?

— А вспомните, как выглядело письмо.

— Ничего особенного я не заметил. Письмо как письмо.

— Не совсем, друг мой. Как известно, почерк у миссис Инглторп был очень размашистый, и она оставляла большие промежутки между словами. Однако дата на письме — «17 июля» — выглядела несколько иначе. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Честно говоря, нет.

— Гастингс, письмо было отправлено седьмого июля, то есть на следующий день после отъезда Ивлин, а мисс Говард поставила перед семеркой единицу.

— Но зачем?

— Я тоже задавал себе этот вопрос. Зачем мисс Говард понадобилось подделывать дату? Может быть, она не хотела показывать настоящее письмо от семнадцатого июля? Но по какой причине? И тут мне в голову пришла любопытная мысль. Помните, я говорил, что надо остерегаться людей, которые скрывают правду?

— Да, но вы же сами указывали на две причины, по которым мисс Говард не может быть убийцей.

— Гастингс, я тоже долгое время не мог в это поверить, пока не вспомнил, что мисс Говард — троюродная сестра Инглторпа. И что, если она не убийца, а сообщница убийцы? Если предположить, что преступников двое, то становится понятной ее бешеная ненависть к Инглторпу: под ней Ивлин скрывала совсем иные чувства! Думаю, их роман начался задолго до приезда Инглторпа в Стайлз. Тогда же в голове у мисс Говард созрел коварный план: Инглторп женится на богатой, но недалекой хозяйке поместья, глупая старуха делает его своим наследником, затем ей помогают отправиться на тот свет, а влюбленная парочка отправляется на континент, где до конца своих дней ведет безбедное существование.

Казалось, все было предусмотрено. Пока Инглторп отмалчивался на дознании, она возвращается из Миддинхэма с полным набором улик против Джона Кэвендиша. Никто за ней не следит, и мисс Говард спокойно подкидывает стрихнин и пенсне в комнату Джона, затем кладет черную бороду на дно сундука, справедливо полагая, что рано или поздно эти улики будут обнаружены.

— Не понимаю, почему они решили сделать своей жертвой Джона? По-моему, было бы гораздо легче все свалить на Лоренса.

— Правильно, но так получилось, что подозревать стали именно Джона Кэвендиша. Поэтому нашей парочке выбирать не пришлось.

— Но именно Лоренс вел себя очень странно.

— Кстати, вы поняли причину его необычного поведения?

— Нет.

— Все очень просто: Лоренс был уверен, что убийца — мадемуазель Цинтия.

— Цинтия? Что вы говорите?!

— Да, да, Гастингс, именно Цинтия. Я тоже ее сначала подозревал, и даже спрашивал Вэлса, не могла ли миссис Инглторп объявить наследником не члена своей семьи. А вспомните, кто приготовил порошки бромида? А ее появление в мужском костюме на маскараде! Тут было над чем призадуматься, Гастингс!

— Пуаро, мне решительно надоели ваши шутки!

— Я вовсе не шучу. Помните, как, стоя у кровати умирающей миссис Инглторп, Лоренс страшно побледнел?

— Да, он не мог оторвать взгляд от чего-то.

— Совершенно верно, Лоренс заметил, что дверь в комнату мадемуазель Цинтии не была закрыта на засов!

— Но ведь на дознании он утверждал обратное.

— Это и показалось мне подозрительным. Как выяснилось, мосье Лоренс просто выгораживал мисс Мердок.

— Но зачем?

— Потому что он в нее влюблен.

Я рассмеялся.

— Вот здесь вы ошибаетесь. Я знаю точно, что Лоренс не любит Цинтию, более того, он ее старательно избегает.

— Кто вам сказал, mon ami?

— Сама мисс Мердок.

— La pauvre petit[65], она была сильно расстроена?

— Напротив, Цинтия сказала, что это ее не волнует.

— Друг мой, вы плохо знаете женщин. Можете быть уверены, что и она влюблена в Лоренса.

— Неужели?

— Странно, что вы не заметили этого сами. Каждый раз, когда мисс Мердок разговаривала с его братом, на лице Лоренса появлялась кислая мина. Он сам себя убедил, что Цинтия влюблена в Джона. Увидев незапертую дверь, мосье Лоренс заподозрил самое худшее. Миссис Инглторп была явно отравлена, а ведь именно Цинтия накануне провожала ее наверх. Чтобы предотвратить анализ остатков кофе, он наступает на чашку каблуком и позже, на дознании, пытается убедить присяжных, что никакого отравления не было.

— А о какой кофейной чашке говорилось в вашем «послании»?

— Я не сомневался, что чашку спрятала миссис Кэвендиш. Но для Лоренса слова «все будет в порядке» означали — если он найдет пропавшую чашку, то тем самым избавит от подозрений свою возлюбленную. Кстати, так и произошло.

— Пуаро, еще один вопрос. Что означали предсмертные слова миссис Инглторп?

— Совершенно очевидно, что, собрав последние силы, она назвала имя убийцы.

— Господи, Пуаро, по-моему, вы можете объяснить решительно все! Ладно, надо поскорее забыть эту ужасную историю. Кажется, Мэри и Джон это уже сделали. Я рад, что они помирились.

— Не без моей помощи!

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что, если бы не было суда над Джоном, они бы уже давно разошлись. Я не сомневался, что Джон Кэвендиш еще любит свою жену, а также, что и она любит его. Но они слишком отдалились друг от друга, друг друга не поняв. Вспомните, Гастингс, когда Мэри выходила за Джона, она его не любила, и он это знал. Он весьма щепетильный человек и не хотел навязывать себя. По мере того, как он отдалялся от нее, ее любовь росла. Но они оба — горды, и гордость стала преградой между ними. Он завязал интрижку с миссис Райкес, она решила ответить мужу тем же и сделала вид, что увлечена доктором Бауэрстайном. Помните, в день ареста Джона я сказал вам, что в моих руках счастье женщины?

— Да, теперь я понял.

— Ох, Гастингс, ничего вы не поняли! Мне ничего не стоило доказать невиновность мистера Кавендиша. Но я решил, что только суд, то есть смертельная опасность, нависшая над Джоном, заставит их забыть о гордости, ревности и взаимных обидах. Так и произошло.

— Так вы могли избавить Джона от допроса?

Я взглянул на Пуаро. Воистину надо обладать самонадеянностью моего друга, чтобы позволить судить человека за убийство матери лишь для того, чтобы помирить его с женой!

Пуаро улыбнулся.

— Наверное, вы меня осуждаете, mon ami? Напрасно, я не сомневался, что все кончится хорошо. Друг мой, на свете нет ничего прекрасней семейного счастья, ради него стоит пойти на риск.

Я вспомнил, как несколько дней назад сидел рядом с Мэри, пытаясь хоть немного ее подбодрить. На миссис Кэвендиш не было лица, бледная, изможденная, она сидела, откинувшись в кресле, и вздрагивала при каждом звуке. Вдруг в комнату вошел Пуаро со словами:

— Не волнуйтесь, мадам, я вернул вам вашего мужа.

В дверях появился Джон.

Выходя, я оглянулся. Они обнимали друг друга, не в силах произнести ни звука, но их глаза были красноречивее любых слов.

Я вздохнул.

— Пуаро, наверное, вы правы — на свете нет ничего дороже счастья влюбленных.

В дверь постучали, и в комнату вошла Цинтия.

— Можно на минутку?

— Конечно, Цинтия, заходите.

— Я только хотела сказать… — Цинтия запнулась и покраснела, — что я вас очень люблю!

Она быстро поцеловала сначала меня, потом Пуаро и выбежала из комнаты.

— Что это означало? — проговорил я удивленно. (Конечно, приятно, когда тебя целует такая девушка, как Цинтия, но зачем же это делать в присутствии Пуаро?)

— Видимо, мисс Мердок поняла, — спокойно проговорил мой друг, — что мосье Лоренс относится к ней несколько лучше, чем она предполагала.

Но ведь только что…

В этот момент мимо открытой двери прошел Лоренс.

— Мосье Лоренс! — закричал Пуаро. — Мосье Лоренс! Мне кажется, вас можно поздравить?

Лоренс покраснел и промямлил что-то невразумительное.

Воистину, влюбленный мужчина представляет из себя жалкое зрелище! Зато Цинтия была очаровательна. Я тяжело вздохнул.

— Что с вами, mon ami?

— Да так, ничего… Просто в этом доме живут две прекрасные женщины…

— И обе влюблены, но не в вас! Ничего, Гастингс, уверен, что и на вашей улице будет праздник!