Пуаро не оказалось дома. Старый бельгиец, открывший дверь, сказал, что мой друг, видимо, уехал в Лондон.

Я был ошеломлен. Надо же выбрать настолько неподходящий момент для отъезда! И к чему такая срочность? А может быть, Пуаро уже давно решил съездить в Лондон, но ничего не говорил об этом?

Испытывая некоторую досаду, я отправился восвояси. Без Пуаро я был не слишком в себе уверен. Неужели он предвидел арест Бауэрстайна? А не он ли сам его устроил? Эти вопросы не давали мне покоя. Что же делать? Рассказать об аресте обитателям «Стайлз» или не стоит? Втайне меня тяготила мысль о Мэри. Каково ей будет узнать об этом? Сама она наверняка не причастна к убийству — иначе что-нибудь да выдало ее, об этом бы уже говорила вся деревня…

Завтра сообщение об аресте появится в газетах, поэтому скрывать этот факт от Мэри бессмысленно. Однако что-то останавливало меня, как жаль, что я не могу посоветоваться с Пуаро! Что заставило его так неожиданно уехать?

Приходилось признать, что его острый ум вовсе не ослаб с годами, а стал еще изощренней. Самому мне и в голову бы не пришло подозревать Бауэрстайна. Нет, положительно, мой друг обладает редким умом.

Поразмыслив, я решил откровенно поговорить с Джоном. Пусть он сам решает, сообщать об аресте своим домочадцам или нет.

Услышав эту новость, Джон даже присвистнул от удивления.

— Вот тебе и Скотленд-Ярд! Так, значит, ты был прав, Бауэрстайн — убийца. А ведь я тебе сначала не поверил!

— И зря! Я же говорил, что все улики против него. Ладно, давай лучше решим, стоит ли говорить об аресте или подождем до завтра, когда об этом сообщат газеты.

— Думаю, торопиться не стоит. Лучше подождать.

Однако, открыв на следующий день газету, я, к своему великому удивлению, не обнаружил ни строчки об аресте доктора. Маленькая заметка из ставшей уже постоянной рубрики «Отравление в Стайлз» не содержала ничего нового. Может быть, Джепп решил пока держать все в тайне? Наверное, он собирается арестовать еще кого-то.

После завтрака я собрался пойти в деревню и разузнать, не вернулся ли Пуаро, как вдруг услышал знакомый голос:

— Bon jour, mon ami![55]

Я схватил своего друга за руку и, не говоря ни слова, потащил в соседнюю комнату.

— Пуаро, наконец-то! Я не мог дождаться, когда вы вернетесь. Не волнуйтесь, кроме Джона, никто ничего не знает.

— Друг мой, о чем вы говорите?

— Естественно, об аресте Бауэрстайна!

— Так его все-таки арестовали?

— А вы не знали?

— Понятия не имел.

Немного подумав, он добавил:

— Впрочем, ничего удивительного, до побережья здесь всего четыре мили.

— До побережья? — переспросил я удивленно.

— Конечно. Неужели вы не поняли, что произошло?

— Пуаро, видимо, я сегодня туго соображаю. Какая связь между побережьем и смертью миссис Инглторп?

— Никакой. Но вы говорили о Бауэрстайне, а не о миссис Инглторп!

— Ну и что? Раз его арестовали в связи с убийством…

— Как?! Он арестован по подозрению в убийстве? — удивился Пуаро.

— Да.

— Не может быть, это чистый абсурд. Кто вам об этом сказал?

— Честно говоря, никто, но сам факт его ареста доказывает…

— …Доказывает, что Бауэрстайн арестован за шпионаж.

— За шпионаж?! Не за отравление!

— Если старина Джепп считает доктора убийцей, значит, он просто выжил из ума.

— Странно. Я был уверен, что и вы так думаете.

Пуаро соболезнующе посмотрел на меня, но промолчал.

— Вы хотите сказать, что Бауэрстайн — шпион? — пробормотал я, еще не привыкнув к этой странной мысли.

Пуаро кивнул.

— Неужели вы не догадывались об этом?

— Нет.

— Вас не удивляло, что известный лондонский врач вдруг уезжает в крошечную деревушку и заводит обыкновение бродить по округе ночью?

— Нет, — признался я. — Я не думал об этом.

— Он, конечно, родился в Германии, — задумчиво сказал Пуаро, — хотя столько лет проработал в этой стране, что его давно считают англичанином. Он получил подданство лет пятнадцать назад. Очень умный человек — немец по рождению, а вообще-то еврей.

— Негодяй! — воскликнул я, возмущенный.

— Отнюдь. Наоборот — патриот. Подумайте, что он теряет. Я восхищаюсь им.

Но я не мог, как Пуаро, относиться к этому философски.

— И с таким человеком миссис Кэвендиш ходила на прогулки! — возмущенно вскричал я.

— Да. Я бы сказал, для него она оказалась очень полезным компаньоном, — заметил Пуаро. — Люди сплетничали об их совместных прогулках и меньше обращали внимания на странные привычки доктора.

— Значит, по-вашему, он не любил ее? — тут же спросил я, проявляя чересчур горячий интерес.

— Это, конечно, я не могу сказать, но… хотите знать мое личное мнение, Гастингс?

— Да.

— Ну так вот: миссис Кэвендиш не любит и никогда не любила доктора Бауэрстайна!

— Вы и правда так считаете? — Я не мог скрыть своей радости.

— Уверен. Знаете, почему?

— Почему?

— Она любит другого человека.

В груди моей приятно защемило. Нет, я вовсе не самонадеян, особенно в отношении женщин. Но, припомнив некоторые знаки внимания, о них и говорить не стоит, но все же вдруг…

Мои сладостные раздумья были прерваны появлением мисс Говард. Увидев, что в комнате никого, кроме нас, нет, она подошла к Пуаро и протянула ему потрепанный листок оберточной бумаги.

— Нашла на платяном шкафу, — в обычной своей телеграфной манере сообщила она и, не добавив ни слова, вышла из комнаты.

Пуаро развернул листок и удовлетворенно улыбнулся.

— Посмотрите-ка, Гастингс, что нам принесли. И помогите мне разобраться в инициалах — я не могу понять, «Д» это или «Л».

Я подошел ближе. Листок был небольшим, судя по слою пыли, он долго где-то валялся. Внимание Пуаро привлек штемпель — Парконс — известная фирма по производству театрального реквизита. Что касается адреса — Эссекс, Стайлз-Сент-Мэри, Кэвендиш, то буква, стоящая перед фамилией, была действительно написана неразборчиво.

— Это либо «Т», либо «Л», но точно не «Д».

— Я думаю, что «Л», — сказал Пуаро.

— Это важная улика?

— В общем да. Она подтверждает мои догадки. Предполагая его существование, я попросил мисс Говард поискать его, и, как видите, ей удалось его найти.

— Но что она имела в виду, сказав «на платяном шкафу»?

— Она имела в виду, — быстро ответил Пуаро, — что нашла его на платяном шкафу.

— Странное место для оберточной бумаги, — заметил я.

— Почему же. Самое подходящее место для оберточной бумаги и картонных коробок. Я всегда хранил их на шкафу. Очень красиво смотрится, если аккуратно разложить.

— Пуаро, — спросил я, — вы пришли к какому-нибудь выводу относительно того, как было совершено преступление.

— Да, кажется, я знаю.

— А!

— К сожалению, у меня нет доказательств, разве что…

Неожиданно он схватил меня за руку и потащил в холл, перейдя от волнения на французский:

— Mademoiselle Dorcas, mademoiselle Dorcas, un moment, s'il vous platt![56]

Опешившая Доркас выскочила из буфетной.

— Моя милая Доркас, у меня есть одна идейка… одна идейка… будет замечательно, если она окажется верной! Скажите, Доркас, в понедельник, — не во вторник, а в понедельник, — за день до трагедии, звонок миссис Инглторп не испортился?

Доркас удивилась.

— Да, сэр, так оно и было, не знаю, кто сказал вам. Верно, мышь перегрызла проводок. Во вторник утром пришел мастер и починил его.

Радостно воскликнув, Пуаро вернулся в малую гостиную.

— Видите, не нужно никаких доказательств — достаточно догадки. Но человек слаб, хочется получить подтверждение, что ты на верном пути. Ах, мой друг, я как воспрянувший гигант. Я бегаю! Я прыгаю!

И он действительно принялся носиться по газону под окном.

— Что делает ваш замечательный друг? — раздался голос за моей спиной, и, повернувшись, я увидел Мэри Кэвендиш. Она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ. — Что случилось?

— Даже не знаю, что вам сказать. Он задал Доркас какой-то вопрос насчет звонка и был так доволен ответом, что начал с криком носиться по газону.

Мэри рассмеялась.

— Как забавно! Он вышел за ворота. Сегодня, наверно, уже не вернется?

— Трудно сказать. Его действия абсолютно непредсказуемы. Невозможно догадаться, что он будет делать дальше.

— Он сумасшедший, мистер Гастингс?

— Честно говоря, не знаю. Иногда мне кажется, что он совершенно свихнулся, но, чем безумнее он себя ведет, тем более оправданным оказывается потом его безумство.

— Понятно.

Несмотря на ее смех, Мэри была задумчива и печальна.

«И все-таки, — подумал я, — надо поговорить с ней о будущем Цинтии».

Я очень осторожно завел разговор о девушке, но не успел произнести и двух фраз, как Мэри перебила меня:

— Вы прекрасный адвокат, мистер Гастингс, но зачем попусту растрачивать свой талант? Поверьте, я прекрасно отношусь к Цинтии и конечно же позабочусь о ее будущем.

Я начал сбивчиво оправдываться, пусть она только не думает… Но она снова прервала меня и то, что я услышал, заставило меня вмиг забыть о Цинтии.

— Мистер Гастингс, как вы думаете, мы с Джоном счастливы вместе?

Я смог лишь пробормотать, что это личное дело супругов и постороннему не пристало обсуждать подобные темы.

— Да, это наше личное дело, но вам я все-таки скажу: мистер Гастингс, мы несчастливы друг с другом!

Я промолчал, чувствуя, что это только начало.

— Вы же ничего не знаете обо мне — ни откуда я родом, ни кем была до того, как вышла за Джона. Вам я могу исповедаться, ведь вы очень добры.

Признаться, я не слишком стремился оказаться в роли отца исповедника. Во-первых, я помнил, чем закончилась исповедь Цинтии. Во-вторых, в исповедники обычно выбираются люди весьма зрелого возраста, а я был слишком молод для этой роли.

— Мой отец — англичанин, а мать — русская.

— А, теперь понятно…

— Что понятно? — резко спросила Мэри.

— Понятно, почему во всем вашем облике чувствуется что-то нездешнее, что-то отстраненное и необычное.

— Мать считалась красавицей. Я ее не помню — она умерла, когда я была совсем ребенком. За ее смертью скрывалась какая-то трагедия. По словам отца, мама по ошибке приняла слишком большую дозу снотворного. Отец тяжело переживал ее смерть. Через некоторое время он поступил на дипломатическую службу, и мы начали разъезжать по свету. К двадцати трем годам я, кажется, побывала везде, где только можно. Такая жизнь казалась мне восхитительной.

Откинув голову, она улыбалась, целиком погрузившись в воспоминания о счастливой юности.

— Но неожиданно умер отец, почти ничего не оставив мне в наследство. Мне пришлось поселиться у своей престарелой тетки в Йоркшире[57]. Естественно, после стольких лет, проведенных с отцом, жизнь в сельской глуши казалась ужасной — унылая монотонность тамошнего существования просто сводила меня с ума.

Она замолчала и уже сдержанней продолжила:

— И вот в это время я встретила Джона. Конечно, с точки зрения тетушки, о лучшей партии нельзя было и мечтать. Но я думала не о деньгах — единственное, чего мне хотелось, — это выбраться поскорее из сельской глуши, из соседских сплетен и ворчания тетушки.

Я решил воздержаться от комментариев.

— Поймите меня правильно, — продолжала Мэри, — я откровенно призналась Джону, что он мне нравится, очень нравится, но это, конечно, не любовь. Я сказала, что потом, возможно, смогу его полюбить, но тогда он был мне просто симпатичен, и только. Однако Джон посчитал, что этого достаточно, и сделал мне предложение.

Чуть нахмурившись, она долго молчала, видимо, снова погрузившись в прошлое.

— Кажется, да нет, я уверена, что поначалу он меня очень любил. Но мы с Джоном слишком разные. Вскоре после свадьбы наступило охлаждение, а затем я ему и вовсе надоела. Говорить об этом неприятно, мистер Гастингс, но я хочу быть с вами полностью откровенной. К тому же сейчас мне это безразлично — все уже позади.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что покидаю Стайлз навсегда.

— Вы с Джоном купили другой дом?

— Нет, Джон, наверное, останется здесь, но я скоро уеду.

— Вы хотите его оставить?

— Да.

— Но почему?

После долгого молчания Мэри ответила:

— Потому что для меня дороже всего… свобода.

Мне вдруг представились широкие просторы, нехоженые леса и неоткрытые земли… та свобода, которая нужна такому человеку, как Мэри. На миг мне приоткрылась суть этой женщины — непокорное создание, гордая птица, угодившая в клетку. Тихое рыдание вырвалось из ее груди:

— Стайлз — это тюрьма, ненавистная мне тюрьма.

— Я понимаю, но, Мэри, вам следует хорошенько все обдумать.

— Обдумать? — В ее голосе прозвучала насмешка над моим благоразумием.

И тут у меня вырвалось:

— Вам известно, что доктор Бауэрстайн арестован?

Лицо Мэри стало холодным и непроницаемым.

— Джон заботливо сообщил мне об этом сегодня утром.

— Ну, и какого вы мнения? — глупо спросил я.

— О чем?

— Об аресте.

— Какого я могу быть мнения? Он, судя по всему, немецкий шпион; так сказал Джону садовник.

Мэри говорила совершенно спокойно. Неужели арест Бауэрстайна ее нисколько не волнует?

Она взглянула на цветочную вазу.

— Цветы уже совсем завяли. Надо срезать новые. Я, пожалуй, пойду. Благодарю вас, Гастингс.

И, еле заметно кивнув на прощание, она вышла в сад.

Да, наверное, Мэри безразлична к судьбе Бауэрстайна. Ни одна женщина не сумеет так умело скрывать свои чувства!

На следующее утро ни Пуаро, ни полицейские в усадьбе не появлялись. Зато к обеду разрешилась загадка последнего из четырех писем, отправленных миссис Инглторп в тот роковой вечер. Не сумев в свое время определить адресата, мы решили не ломать над этим голову — рано или поздно все прояснится само собой. Так и случилось. Почтальон принес письмо, отправленное французской музыкальной фирмой. В нем говорилось, что чек миссис Инглторп получен, но, к сожалению, нужные ей ноты русских народных песен разыскать не удалось. Итак, наши надежды на то, что четвертое письмо поможет пролить свет на убийство, оказались напрасными.

Перед чаем я решил прогуляться до Листвейз и сообщить Пуаро про письмо, но, увы, он, по словам привратника, снова уехал.

— Опять в Лондон?

— Нет, мосье, на этот раз в Тэдминстер. Сказал, что хочет навестить какую-то леди. Она там в госпитале работает.

— Вот болван! — не сдержался я. — Я же говорил ему, что по средам Цинтия не работает. Ладно, когда мосье Пуаро вернется, скажите, что его ожидают утром в Стайлз.

— Хорошо, мосье, я передам.

Но на следующий день Пуаро так и не появился. Я начал сердиться. Не вздумал ли он подшутить над нами.

После обеда Лоренс отвел меня в сторону и спросил, не собираюсь ли я навестить своего друга.

— Нет, — сухо сказал я, — если Пуаро захочет, он и сам может сюда прийти.

— А-а… — Лоренс выглядел каким-то неуверенным. Его явная нервозность меня заинтриговала.

— А что случилось? Если дело серьезное, я, так и быть, схожу в Листвейз.

— Ничего серьезного. Просто, если увидишь мосье Пуаро, передай ему, — Лоренс снизил голос до шепота, — что я нашел еще одну кофейную чашку.

Сказать по правде, я уже давно забыл про «послание» Пуаро, и слова Лоренса подстегнули мое любопытство.

Лоренс ничего мне больше не сказал, и я, умерив гордость, снова отправился в Листвейз.

На этот раз мне радостно сообщили, что Пуаро у себя.

Мой друг сидел за столом, обхватив голову руками. Увидев меня, он вскочил.

— Что случилось? Вы не заболели? — спросил я с тревогой.

— Нет, все в порядке. Просто передо мной возникла одна важная дилемма.

— Брать преступника или оставить его на воле? — решился пошутить я.

К моему изумлению, он кивнул с абсолютно серьезным видом.

— М-да, как сказано у вашего гениального Шекспира: «Сказать иль не сказать — вот в чем вопрос»[58].

Я был настолько ошарашен, что даже не поправил моего друга.

— Пуаро, вы шутите!

— Нет, Гастингс, речь идет о вещи, к которой я всегда относился серьезно.

— А именно?

— Я говорю о счастье женщины!

Я не знал, что и сказать.

— Пришло время действовать, — продолжал он, — а я не знаю, имею ли на это право. Игра слишком рискованна. Но я, Эркюль Пуаро, все же не побоюсь риска. — Он постучал себя по гордо выпяченной груди.

Он снова погрузился в свои мысли, и я подумал, что теперь уже можно рассказать о разговоре с Лоренсом.

— Так он все-таки нашел еще одну чашку?! — торжествующе воскликнул Пуаро. — А этот ваш Лоренс оказался умнее, чем я предполагал.

Я был невысокого мнения об умственных способностях Лоренса, но, дав себе зарок никогда больше не спорить со своим другом, не стал возражать.

— Пуаро, как же вы забыли, что Цинтия в среду не работает?

— Верно, дырявая моя голова! Хорошо еще, что коллега мадемуазель Цинтии сжалилась надо мной и любезно показала мне все, что меня интересовало.

— Но вы должны как-нибудь снова съездить в госпиталь. Цинтия мечтает напоить вас чаем! Кстати, чуть не забыл, сегодня выяснилось, кому миссис Инглторп отправила четвертое письмо.

Я рассказал про письмо из Франции.

— Жаль, — грустно произнес мой друг, — я возлагал на него определенные надежды. А впрочем, так даже лучше — мы распутаем этот клубок изнутри. Если пошевелить маленькими серыми клеточками, то можно решить любую головоломку, не правда ли, Гастингс? Между прочим, что вам известно об отпечатках пальцев?

— Только то, что они у всех разные.

— Правильно!

Вынув из бюро несколько фотографий, Пуаро разложил их на столе.

— Вот, Гастингс: номер один, номер два и номер три. Что вы скажете об этих фотографиях?

Я внимательно изучил все три фотоснимка.

— Во-первых, изображения сильно увеличены. Номер один, похоже, отпечатки большого и указательного пальцев мужчины. Отпечатки номер два принадлежат женщине — они гораздо меньше. Что касается третьего снимка, — я пригляделся внимательней, — то на нем видно множество отпечатков, но эти чуть поодаль, кажется, такие же, как и на первом снимке.

— Вы уверены?

— Да, отпечатки совершенно одинаковые.

Пуаро удовлетворенно кивнул и снова спрятал фотографии в бюро.

— Наверное, вы опять откажетесь объяснить мне, в чем дело.

— Почему же, друг мой? Отпечатки на первой фотографии принадлежат мосье Лоренсу, на второй — мадемуазель Цинтии, хотя это не важно, они нужны только для сравнения. Что касается третьей фотографии, то здесь дело серьезней, легче рассказать сказку о Джеке, который построил дом[59], чем объяснить, что тут изображено.

Пуаро на мгновение задумался.

— Как вы верно заметили, изображения сильно увеличены, причем третья фотография вышла менее четкой, чем первые две. Я не буду объяснять, как получены снимки, — это довольно сложный процесс. Достаточно того, что они перед вами. Остается только сказать, с какого предмета сняты эти отпечатки.

— Пуаро, я сгораю от любопытства.

— Гастингс, — торжественно провозгласил Пуаро, — отпечатки под номером три обнаружены на бутылочке с ядом, которая хранится в шкафу в госпитале Красного Креста в Тэдминстере!

— Господи, как на склянке с ядом оказались отпечатки пальцев Лоренса? Он ведь даже не подходил к шкафу.

— Гастингс, он подходил!

— Вы ошибаетесь, Пуаро, мы все время были вместе.

— Это вы ошибаетесь, Гастингс. Если вы все время были вместе, зачем же мисс Цинтия звала его, когда вы с ней вышли на балкон?

— Да, верно. Но все равно, Лоренс был один всего несколько мгновений.

— Этого оказалось вполне достаточно.

— Для чего?

— Для того, чтобы удовлетворить любопытство человека, изучавшего когда-то медицину.

Наши глаза встретились. Пуаро снова улыбнулся. Он встал и, подойдя к окну, стал что-то весело насвистывать.

— Пуаро, так что же было в склянке?

— Гидрохлорид стрихнина, — ответил мой друг, все так же насвистывая.

— Боже, — произнес я почти шепотом, но без удивления: я предчувствовал этот ответ.

— Учтите, Гастингс, что гидрохлорид стрихнина применяется крайне редко. Обычно используется другой раствор. Вот почему отпечатки пальцев Лоренса сохранились до сих пор — он был последним, кто держал в руках склянку.

— Как вы смогли сделать эту фотографию?

— Я вышел на балкон и якобы случайно обронил шляпу. Несмотря на мои возражения, коллега мисс Цинтии сама спустилась за ней вниз, ибо в этот час в госпиталь уже не пускают посторонних.

— Так вы знали, что искать?

— Нет. Просто из вашего рассказа следовало, что мосье Лоренс мог взять яд. И это предположение следовало либо подтвердить, либо опровергнуть.

— Пуаро, вы не обманете меня своим беспечным тоном. Обнаружена чрезвычайно важная улика!

— Возможно. Но есть одна вещь, которая меня действительно поражает. Думаю, и вас тоже.

— Какая?

— Что-то часто в этом доме встречается стрихнин. Вам не кажется, Гастингс? Стрихнин содержался в лекарстве миссис Инглторп. Стрихнин купил человек, выдававший себя за Инглторпа. И вот теперь снова — на склянке со стрихнином обнаружены отпечатки пальцев мосье Лоренса. Тут какая-то путаница, друг мой, а я терпеть этого не могу.

Дверь отворилась, и появившийся на пороге бельгиец сказал, что Гастингса внизу дожидается какая-то дама.

— Дама? — Я вскочил. Пуаро поспешил за мной по узкой лестнице. В дверях стояла Мэри Кэвендиш.

— Я навещала одну старушку в деревне, — сказала она, — и решила зайти за мистером Гастингсом — вместе возвращаться веселее. Лоренс сказал мне, что он у вас, мосье Пуаро.

— Жаль, мадам, — воскликнул мой друг, — а я-то надеялся, что вы оказали мне честь своим визитом!

— Не знала, что это такая честь! — улыбнувшись, сказала Мэри. — Обещаю оказать ее в ближайшие дни, мосье Пуаро, если вы меня пригласите.

— Буду счастлив, мадам. И помните — если вам захочется исповедаться (Мэри вздрогнула), то «отец Пуаро» всегда к вашим услугам!

Миссис Кэвендиш внимательно посмотрела в глаза Пуаро, словно пытаясь постигнуть истинный смысл услышанных слов, затем спросила:

— Мосье Пуаро, может, вы тоже пойдете с нами в усадьбу?

— С удовольствием, мадам.

По дороге Мэри все время что-то рассказывала, шутила и старалась казаться совершенно беззаботной. Однако я заметил, что ее смущают пристальные взгляды Пуаро.

Погода изменилась, задул по-осеннему резкий ветер. Мэри вздрогнула и застегнула доверху свою спортивную куртку. Ветер мрачно шелестел листьями, и казалось, что это вздыхает какой-то невидимый гигант.

Мы подошли к парадной двери и тут же поняли, что произошло что-то ужасное.

Доркас, плача и ломая руки, выбежала нам навстречу. Я заметил столпившихся поодаль слуг, внимательно следящих за нами.

— О, мэм, о, мэм! Не знаю, как и сказать…

— В чем дело, Доркас? — нетерпеливо спросил я. — Говорите же.

— Всё эти проклятые детективы. Они арестовали его — арестовали мистера Кэвендиша!

— Лоренса? — выдохнул я.

Доркас смотрела недоумевающе.

— Нет, сэр. Не мистера Лоренса — мистера Джона.

За моей спиной раздалось восклицание, и Мэри Кэвендиш, оступившись, нечаянно оперлась на меня. Повернувшись, чтобы поддержать ее, я увидел спокойный и торжествующий взгляд Пуаро.