Оправляя манжеты, мисс Бауэрз вышла из каюты доктора Бесснера.

Жаклин тут же покинула Корнелию и заговорила с сиделкой.

— Как он? — спросила она.

Подоспевший Пуаро услышал ответ. Выглядела мисс Бауэрз встревоженно.

— Не то чтобы очень плохо, — сказала она.

— Ему хуже, значит? — воскликнула Жаклин.

— Что говорить, скорее бы добраться до места, сделать рентген и с обезболиванием почистить рану. Когда, вы думаете, мы будем в Шелале, мосье Пуаро?

— Завтра утром.

Поджав губы, мисс Бауэрз покачала головой.

— Как нескладно получается! Мы делаем все, что в наших силах, но опасность сепсиса[349] остается.

Жаклин вцепилась в ее руку.

— Он умрет? Умрет?

— Что вы, мисс де Бельфор! Надеюсь — уверена, что нет. Сама по себе рана неопасна, но, конечно, надо поскорее сделать рентген. И конечно, мистеру Дойлу нужен сегодня абсолютный покой. Он переволновался, перевозбудился. Ничего странного, что подскочила температура. Перенести смерть жены, да еще эти треволнения…

Жаклин отпустила ее руку и отвернулась. Привалившись к бортику, она стояла спиной к ним.

— Нужно всегда надеяться на лучшее, — продолжала мисс Бауэрз. — У мистера Дойла сильный организм, это видно, он, может, слова такого не знает: болеть. Так что это в его пользу. Но и закрывать глаза на такой скверный признак, как поднявшаяся температура…

Она затрясла головой, снова оправила манжеты и быстро ушла.

От слез ничего не видя перед собой, Жаклин побрела к своей каюте. Ее поддержала и повела ухватившая за локоть рука. Она подняла глаза: это был Пуаро. Приникнув к нему, она дала увести себя в каюту.

Там она опустилась на койку и не сдерживаясь бурно зарыдала.

— Он умрет! Умрет! Попомните меня: умрет…

И умрет от моей руки. Да-да, от моей руки…

Пуаро пожал плечами. Потом скорбно уронил голову.

— Что сделано, то сделано, мадемуазель. Сделанного не вернуть. Поздно теперь убиваться.

Она отчаянно выкрикнула:

— Он умрет от моей руки! А я так его люблю… Так люблю!

Пуаро вздохнул.

— Даже — слишком.

Давно уже, с того вечера в ресторане мосье Блондена, он жил с этой мыслью.

Сейчас, запинаясь, он говорил:

— Ни в коем случае не поддавайтесь тому, что говорит мисс Бауэрз. Сиделки — я их знаю, — они всегда такие мрачные! Ночная сиделка — обязательно! — удивится, что больной дожил до вечера; дневная — обязательно! — удивится, что он протянул до утра. Понимаете, они многое видели и всего опасаются. Когда человек ведет автомобиль, у него в голове могут мелькать такие мысли: «Если на тот перекресток вывернется из-за угла автомобиль… если у встречной машины отвалится колесо… если из кустов мне на руки прыгнет собака — eh bien, я скорее всего погибну!» Но человек внушает себе — и правильно делает, — что ничего подобного не случится и он благополучно доберется до нужного места. Вот если он побывал в аварии или ему приходилось видеть, как в нее попадали другие, он, конечно, будет держаться противоположной точки зрения.

Пытаясь улыбнуться сквозь слезы, Жаклин спросила:

— Вы стараетесь успокоить меня, мосье Пуаро?

— Bon Dieu знает, что я стараюсь сделать! Не надо было вам ехать в это путешествие..

— Я сама жалею, что поехала. Все было так страшно. Но… скоро все кончится.

— Mais oui — mais oui.

— Саймона положат в больницу, наладят за ним уход — и все будет замечательно.

— Вы рассуждаете как ребенок. «И стали они жить-поживать…»

Она густо покраснела.

— Поверьте, мосье Пуаро, я не имела в виду…

— «Об этом не время думать». А вы не слышите лицемерия в этих словах? Ведь в вас частица романской крови, мадемуазель. Вы примете действительность и без прикрас. Le roi est mort — vive le roi![350] Солнце зашло — и вышла луна. Ведь так?

— Вы заблуждаетесь. Просто он жалеет меня, страшно жалеет, потому что знает, каково мне жить с мыслью, что я причинила ему столько зла.

Он взглянул на нее насмешливо — и с каким-то еще чувством.

Чуть слышно он бормотал себе под нос:

Он вернулся на палубу. Там уже вышагивал полковник Рейс, сразу его окликнувший.

— Пуаро! Отлично. Вы-то мне и нужны. У меня появилась одна мысль.

Взяв Пуаро под руку, он увлек его за собой.

— Дойл обронил слова, на которые я тогда не обратил внимания — что-то насчет телеграммы.

— Tiens, c'est vrai[352].

— Может, там пусто, но не бросать же на полпути. Ведь — два убийства, дружище, а мы все еще бродим впотьмах.

Пуаро замотал головой.

— Не впотьмах. Уже светло.

Рейс заинтересованно взглянул на него.

— Есть какое-нибудь соображение?

— Уже не соображение: уверенность.

— С какого же времени?

— Со смерти горничной, Луизы Бурже.

— Ни черта не понимаю!

— Между тем все ясно, мой друг, — совершенно ясно. Но какие трудности, шероховатости, осложнения! Над такими людьми, как Линит Дойл, со всех сторон схлестываются ненависть и зависть, злоба и алчность. Словно туча мух — и гудят, гудят…

— Но вы думаете, что знаете? — Собеседник смотрел на него с любопытством. — Без уверенности вы не скажете. А я, честно говоря, ничего впереди не вижу. Какие-то подозрения, конечно, есть…

Пуаро встал и выразительно сжал руку Рейса.

— Вы великий человек, mon colonel…[353] Вы не говорите мне: «Скажите, о чем вы сейчас думаете?» Вы знаете, что, если бы я мог сказать, я бы сказал это. Но еще многое надо прояснить. Поразмыслить, однако, в направлении, которое я укажу. Там кое-что есть… Есть заявление мадемуазель де Бельфор о том, что кто-то подслушивал наш с нею ночной разговор в Асуане. Есть заявление мосье Тима Аллертона относительно того, что он слышал и что делал в злосчастную ночь. Есть знаменательные ответы Луизы Бурже на наши вопросы сегодня утром. Есть то обстоятельство, что мадам Аллертон пьет воду, ее сын — виски с содовой, а я — вино. Прибавьте к этому два пузырька с лаком для ногтей и пословицу, которую я тогда вспомнил. Теперь мы подходим к самому загадочному в этой истории — к тому, что револьвер завернули в простой носовой платок, потом в бархатную накидку и выбросили за борт…

С минуту помолчав, Рейс покачал головой.

— Нет, — сказал он, — не улавливаю. Смутно понимаю, к чему вы меня подталкиваете, но ухватить не могу.

— Ну да, да. Вы видите лишь половину истины. И запомните: мы должны все начать сначала, поскольку наше первое представление было ошибочным.

Рейс скривился.

— Дело привычное. Работа детектива, думаю я частенько, в том и состоит, что бракуешь начатое — и начинаешь сначала.

— Верно, верно. А некоторые не понимают этого. Придумывают теорию — и к ней все подстраивают. Если какой-нибудь незначительный факт не подходит, они его отбрасывают. При этом важны как раз неподходящие факты. Мне все время казалось важным то обстоятельство, что с места преступления пропал револьвер. Я понимал, что это не случайно, но вполне осознал это лишь полчаса назад.

— А я до сих пор не понимаю.

— Поймете! Вы, главное, думайте в том направлении, что я подсказал. А теперь давайте разбираться с телеграммой. Если, конечно, не будет возражать герр доктор.

Доктор Бесснер еще не остыл. Открыв на стук, он нахмурился.

— В чем дело? Вы опять хотите видеть моего пациента? Это неразумно, говорю вам. У него жар. Он возбудился сегодня более чем достаточно.

— Мы зададим только один вопрос, — сказал Рейс, — только один, обещаю вам.

С недовольным ворчанием доктор отступил, и они вошли, сам же он, брюзжа под нос, вытеснился в дверь.

— Я вернусь через три минуты, — сказал он, — и тогда вы уйдете — категорически!

И его тяжелая поступь стихла на палубе.

Саймон Дойл переводил вопросительный взгляд с одного на другого.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Ничего особенного, — ответил Рейс. — Когда стюарды представляли мне отчет, они обмолвились, что громче всех скандалил синьор Ричетти. Вы же сказали, что вас это не удивляет, поскольку вы знаете, какой у него скверный характер: в связи с какой-то телеграммой он нахамил вашей жене. Вы не могли бы сейчас рассказать об этом случае?

— Охотно. Это было в Вади-Хальфе. Мы вернулись со Второго порога. Линит показалось, что в почте на борту она увидела телеграмму на свое имя. Она, понимаете, совсем забыла, что ее фамилия больше не Риджуэй, а Ричетти и Риджуэй, если их написать куриной лапой, довольно похожи между собой. Она надорвала телеграмму, таращится в нее, ничего не понимая, и тут налетает этот Ричетти, буквально вырывает телеграмму и бешено орет. Она пошла за ним извиняться, а он ей нахамил.

Рейс глубоко вздохнул.

— А что было в телеграмме, мистер Дойл, не знаете?

— Знаю, Линит кое-что успела прочесть вслух. Там…

Он смолк. Снаружи донесся шум. К каюте приближался пронзительно кричавший голос:

— Где мосье Пуаро и полковник Рейс? Мне нужно немедленно видеть их! Это чрезвычайно важно. У меня для них ценная информация. Я… Они у мистера Дойла?

Бесснер не прикрыл за собой дверь, портьера преграждала доступ в каюту. Миссис Оттерборн откинула ее в сторону и влетела, как смерч. Она разрумянилась, не очень твердо держалась на ногах и плохо ворочала языком.

— Мистер Дойл, — сказала она сценическим голосом, — я знаю, кто убил вашу жену!

— Что?!

Саймон смотрел на нее во все глаза — как и оба его посетителя.

Миссис Оттерборн обвела всю троицу победным взглядом. Она была счастлива — безгранично счастлива.

— Да, — сказала она, — мои теории полностью подтвердились. Пусть говорят: немыслимо, фантастично, но глубинные, первобытные импульсы — это реальность.

Рейс оборвал ее:

— Нужно ли понимать, что вы располагаете доказательствами, которые уличают убийцу миссис Дойл?

Миссис Оттерборн уселась в кресло и, подавшись вперед, решительно затрясла головой.

— Да, располагаю. Вы же не станете отрицать, что убийца Луизы Бурже убил также Линит Дойл? Что оба преступления совершил один человек?

— Конечно, — заторопил ее Саймон, — это резонно. Продолжайте.

— Тогда мое утверждение остается в силе, я знаю, кто убил Луизу Бурже, — значит, я знаю, кто убил Линит Дойл.

— То есть вы теоретически знаете, кто убил Луизу Бурже, — недоверчиво заключил Рейс.

Миссис Оттерборн взвилась.

— Я точно знаю! Своими глазами видела!

Саймон возбужденно закричал:

— Ради Бога, рассказывайте по порядку! Вы говорите — видели, кто убил Луизу Бурже?

Миссис Оттерборн кивнула.

— Я расскажу, как все это было.

Она буквально светилась от счастья. То была минута ее торжества. Пусть ее книги плохо расходятся, пусть жадно поглощавшая их публика предпочла ей новых любимцев: Саломея Оттерборн снова будет в центре внимания. Ее имя попадет во все газеты. Она будет главной свидетельницей на судебном процессе.

Она набрала воздуху в легкие и отверзла уста:

— Это случилось, когда я шла на ленч. Мне совсем не хотелось есть — после всех ужасов — впрочем, не вам объяснять. На полпути я вспомнила, что… м-м… забыла кое-что в каюте. Я велела Розали идти пока одной.

Миссис Оттерборн смолкла.

Портьера на двери шевельнулась, словно от сквозняка, но слушавшие этого не заметили.

— У меня… — Миссис Оттерборн замялась. Обозначились подводные камни, которые надо было миновать. — У меня была договоренность… с одним членом экипажа. Он должен был передать мне… одну вещь, но я не хотела, чтобы дочь знала об этом. Она не переносит… некоторые вещи…

Не очень гладкая история, но до суда есть время придумать что-нибудь получше.

Рейс перевел взгляд на Пуаро и вопросительно поднял брови. Тот чуть заметно кивнул и беззвучно, одними губами сказал: виски.

Снова шевельнулась портьера. В щели между нею и косяком что-то тускло, матово отливало.

Миссис Оттерборн продолжала:

— С тем человеком мы договорились встретиться на средней палубе, на корме. Я шла по нашей палубе, когда в одной каюте открылась дверь и выглянула эта самая девушка — Луиза Бурже, вы говорите ее звали? Видимо, она кого-то ждала. Увидев меня, она скроила разочарованную гримасу и быстро захлопнула дверь. Но я тогда об этом не задумалась. Я пришла в назначенное место, взяла… что принес тот человек, расплатилась, обменялась с ним парой слов. И пошла к себе. На нашей палубе я выхожу с кормы и вижу, как в дверь этой горничной стучит и входит…

— Кто? — сказал Рейс.

Бах!

Грохот выстрела наполнил каюту. Едко запахло пороховой гарью. Миссис Оттерборн медленно, как на обследовании, повернулась боком, грузно подалась вперед и свалилась на пол. Из дырочки за ухом струилась кровь.

На минуту все оторопели. Потом оба дееспособных мужчины вскочили на ноги. Тело загораживало им проход. Рейс склонился над ним, а Пуаро, как кошка, прыгнул к двери и выбежал на палубу.

Никого. На полу, у порожка, лежал большой кольт.

Пуаро глянул в обе стороны. Никого! Он побежал к корме. Он уже сворачивал, когда спеша с того борта на него налетел Тим Аллертон.

— Что, к черту, случилось? — выдохнул Тим.

— Вам никто не встретился? — резко выкрикнул Пуаро.

— Мне? Никто.

— Тогда идемте со мной. — Он взял молодого человека под руку и зашагал обратно. Там уже собрались люди. Из своих кают прибежали Розали, Жаклин и Корнелия. Со сторон салона шли Фергюсон, Джим Фанторп и миссис Аллертон.

Над кольтом стоял Рейс. Повернувшись к Тиму Аллертону, Пуаро резко спросил:

— У вас есть перчатки?

Тот порылся в карманах.

— Есть.

Пуаро выхватил их, надел и нагнулся к кольту. Рядом опустился на корточки Рейс. Публика затаила дыхание.

— В ту сторону он не уходил, — сказал Рейс. — Фанторп и Фергюсон сидели в гостиной — они бы видели.

— А мистер Аллертон встретил бы его, если бы он побежал на корму, — ответил Пуаро.

Указывая на кольт, Рейс сказал:

— Занятно, что совсем недавно мы его видели. Впрочем, это надо проверить.

Он постучал в каюту Пеннингтона. Оттуда не ответили. В каюте никого не было. Рейс прошел к комоду и открыл правый ящик. Пусто.

— Ясно, — сказал Рейс. — Где же сам Пеннингтон?

Снова они вышли на палубу. Увидев в группе толпившихся миссис Аллертон, Пуаро сразу направился к ней.

— Мадам, заберите к себе мисс Оттерборн, приглядите за ней. Ее мать, — он взглядом спросил Рейса, тот кивнул, — убили.

К ним спешно шел доктор Бесснер.

— Gott in Himmel! Что тут теперь?

Его пропустили. Рейс показал на дверь. Бесснер вошел.

— Ищем Пеннингтона, — сказал Рейс. — Отпечатки есть на кольте?

— Нет, — сказал Пуаро.

Они нашли Пеннингтона на средней палубе. Тот уединился в маленькой гостиной — писал письма. Навстречу вошедшим он обернул красивое, чисто выбритое лицо.

— Что-нибудь стряслось? — спросил он.

— Вы не слышали выстрела?

— Погодите… теперь я вспоминаю, что вроде бы слышал какой-то грохот. Но мне в голову не пришло… Кого теперь?..

— Миссис Оттерборн.

— Миссис Оттерборн? — В его голосе прозвучало неприкрытое удивление. — Вы меня поражаете. Миссис Оттерборн! — Он покрутил головой. — Отказываюсь понимать. — Он понизил голос. — Сдается мне, джентльмены, что на судне находится маньяк-убийца. Надо придумать, как защищаться.

— Мистер Пеннингтон, — сказал Рейс, — сколько времени вы в этой комнате?

— Дайте подумать. — Он потер подбородок. — Минут двадцать, наверное.

— Вы никуда не выходили?

— Нет, никуда.

Он вопросительно смотрел на них.

— Видите ли, мистер Пеннингтон, — сказал Рейс, — миссис Оттерборн застрелили из вашего пистолета.