На следующее утро, когда Эркюль Пуаро выходил из отеля, намереваясь устроить себе прогулку по городу, его нагнал Саймон Дойл.

— Доброе утро, мосье Пуаро.

— Доброе утро, мосье Дойл.

— Вы в город? Не возражаете, если я поброжу вместе с вами?

— Ну конечно! Вы меня осчастливите!

Выйдя за ворота, мужчины свернули в прохладную тень парка. Тут Саймон вынул изо рта трубку и сказал:

— Насколько я знаю, мосье Пуаро, моя жена беседовала с вами вчера вечером.

— Совершенно верно.

Саймон Дойл сосредоточенно хмурился. Человек действия, он трудно формулировал свои мысли, мучительно подбирал слова.

— Хоть то хорошо, — сказал он, — что вы заставили ее понять наше бессилие в этом деле.

— Прекратить это законным образом невозможно, — согласился Пуаро.

— Вот именно. А Линит не могла этого понять. — По его губам скользнула улыбка. — Линит воспитали в убеждении, что со всякой неприятностью должна разбираться полиция.

— Чего бы лучше — свалить на нее ваше дело, — сказал Пуаро.

Саймон стал пунцоветь лицом, и после недолгого молчания его прорвало:

— Это подло, что ей приходится страдать! Она ничего не сделала! Если кому хочется назвать меня скотиной — пожалуйста! Я — скотина, ладно. Но я не позволю, чтобы отыгрывались на Линит. Она тут совершенно ни при чем.

Пуаро с серьезным видом кивнул, ничего не сказав в ответ.

— А вы поговорили… переговорили с Джеки… с мисс де Бельфор?

— Да, я разговаривал с ней.

— Вам удалось образумить ее?

— Боюсь, что нет.

Саймон разразился гневной тирадой:

— Неужели она не видит, в какое дурацкое положение себя поставила? Неужели не понимает, что приличные женщины не ведут себя так? Где ее гордость, чувство собственного достоинства?

Пуаро пожал плечами.

— Она знает только одно чувство: обиду — вы не допускаете?

— Пусть, но, черт возьми, приличные девушки так себя не ведут! Я признаю, что кругом виноват. Я чертовски плохо поступил с ней, и вообще. Возненавидеть меня, забыть, как я выгляжу, — это я могу понять. Но зачем гоняться за мной повсюду? Это неприлично. Зачем делать из себя посмешище? На что она может рассчитывать?

— Возможно, это месть.

— Дурацкая! Мне понятнее какая-нибудь ее мелодраматическая выходка — бабахнуть в меня из револьвера, что ли.

— Вы считаете, это больше в ее духе, да?

— Честно говоря — да. Она порох, а не женщина, совершенно за себя не отвечает. Когда она доходит до белого каления, я за нее не поручусь. Но чтобы шпионить… — Он затряс головой.

— Да, это — тоньше. Это умнее.

Дойл воззрился на него.

— Вы меня не поняли: это страшно действует на нервы Линит.

— А вам?

В глазах Саймона мелькнуло удивление.

— Мне?! Да я готов свернуть голову чертовке.

— От прежнего чувства, значит, ничего не осталось?

— Дражайший мосье Пуаро… как бы вам это объяснить? Была луна, потом вышло солнце. И никакой луны больше нет. Как только я встретил Линит, Джеки перестала для меня существовать.

— Tiens, c'est drôle çа!¹ — пробормотал Пуаро.

— Простите?

— Мне показалось интересным ваше сравнение.

Снова заливаясь краской, Саймон сказал:

— Джеки, наверное, сказала вам, что я женился на Линит из-за денег? Так это вранье. Я бы ни на ком не стал жениться из-за денег. Джеки не понимает, что мужчине в тягость, когда женщина любит его так, как она меня любила.

— Что-что?

Пуаро остро взглянул на него.

Но Саймона уже несло:

— Свинство говорить такое, но Джеки слишком меня любила.

— Un qui aime et un qui se laisse aimer, — пробормотал Пуаро.

— А? Что вы сказали? Понимаете, мужчине не по себе, когда женщина любит его сильнее, чем он — ее. — Из его голоса уходило раздражение. — Мужчине не хочется, чтобы им владели. Черт бы его побрал, это собственническое чувство! Этот мужчина — мой, он принадлежит мне! Я так не хочу — и никто не захочет! Сразу хочется сбежать, освободиться. Мужчина должен владеть женщиной, а не наоборот.

Он выговорился и подрагивающими пальцами поднес спичку к сигарете.

— Так вы такое чувство испытывали к мадемуазель Жаклин? — сказал Пуаро.

— М-м? — Саймон поднял на него глаза и, помедлив, признался: — М-м… да, вообще говоря — да. Она, конечно, не осознает этого, а у меня язык не повернется сказать. Мне все время было не по себе, а тут я встретил Линит и совсем потерял голову. В жизни не видал такой красоты. Просто чудеса в решете. Ведь перед ней все заискивают, а она выбирает простейшего парня.

Его голос звучал мальчишеским восторгом.

— Понимаю, — сказал Пуаро. Он задумчиво покивал головой. — Да-да, понимаю.

— Почему Джеки не может мужественно перенести это? — возмущался Саймон.

Пуаро улыбчиво поджал губу.

— Прежде всего, мосье Дойл, она не мужчина.

— Ну да… я имею в виду: стойко. И горькие пилюли приходится глотать, ничего не поделаешь. Виноват во всем я один, каюсь. Грешен! Но ведь это безумие — жениться на девушке, которую разлюбил. А сейчас, когда я вижу, на что способна Джеки, я просто рад, что унес ноги.

— На что она способна… — раздумчиво повторил за ним Пуаро. — А вы представляете себе, на что она способна, мосье Дойл?

Саймон нахмурился, потом замотал головой.

— Нет — а что вы, собственно, имеете в виду?

— Вы знаете, что она ходит с револьвером?

Саймон глядел на него испуганными глазами.

— Сейчас-то она вряд ли пустит его в ход. Раньше — да, могла. А сейчас время упущено. Сейчас она вооружена только злобой — чтобы получше отыграться на нас.

Пуаро пожал плечами.

— Может быть, — с сомнением в голосе сказал он.

— Я беспокоюсь за Линит, — без особой нужды напомнил Саймон.

— Я понимаю, понимаю, — сказал Пуаро.

— Если серьезно, я не жду от Джеки мелодрамы с пальбой, но это шпионство и преследование уже сидят у Линит в печенках. Я придумал один план — может, и вы что-нибудь посоветуете. С самого начала, надо вам знать, я во всеуслышание объявил, что мы пробудем здесь десять дней. А завтра из Шелала[284] в Вади-Хальф уходит пароход «Карнак». Я хочу взять на него билеты — под чужим именем. Завтра мы отправимся на экскурсию в Филы[285], а горничная распорядится багажом. В Шелале мы сядем на «Карнак». Когда Джеки выяснит, что мы не вернулись с экскурсии, мы уже будем далеко. Она решит, что мы улизнули от нее в Каир. Можно подкупить носильщика, чтобы он это говорил. Туристические конторы ей не помогут, потому что нашей фамилии там не будет. Что вы думаете на этот счет?

— Да, все хорошо придумано. А если она останется здесь до вашего возвращения?

— А мы, может, не вернемся. Поднимемся до Хартума и дальше самолетом — в Кению[286]. Не станет же она гоняться за нами по всему земному шару.

— Не станет, потому что в какой-то момент ее удержат финансовые соображения. Я полагаю, у нее совсем немного денег.

Саймон наградил его восхищенным взглядом.

— Вот что значит умный человек. Я об этом даже не задумывался. Какие у Джеки деньги!

— При этом она добралась за вами сюда?

Саймон стал гадать:

— Что-то ей, конечно, набегает с процентов. Сотни две в год, я думаю. Но скорее всего — даже наверняка — она продала капитал, чтобы обернуться с этой своей затеей.

— Значит, настанет такой момент, когда она исчерпает свои возможности и останется без единого пенса?

— Да…

Саймон поежился от этой перспективы. Пуаро не сводил с него глаз.

— Да, — заметил он, — не очень приятная мысль…

Не скрывая раздражения, Саймон сказал:

— В общем, я тут ничем не могу помочь, — и добавил: — Что вы думаете о моем плане?

— Он может увенчаться успехом — вполне. Ценой отступления.

Саймон залился краской.

— Мы сбегаем, вы хотите сказать? Ну и пусть… Зато Линит…

Все так же не сводя с него глаз, Пуаро сдержанно кивнул.

— Возможно, вы правы, и это лучший выход из положения. Не забывайте, однако, что мадемуазель де Бельфор имеет голову на плечах.

— Я чувствую, мы еще сойдемся с ней на одной дорожке, и тогда увидим, чья возьмет, — хмуро сказал Саймон. — Она ведет себя неразумно.

— Неразумно! Mon Dieu!¹ — воскликнул Пуаро.

— А почему, собственно, женщинам не вести себя разумно? — настаивал Саймон.

— Весьма часто они ведут себя именно так, — сухо ответил Пуаро. — Это приносит даже больше огорчений. Я тоже буду на «Карнаке», — добавил он. — Нам по пути.

— Да? — Саймон смешался и, путаясь в словах, продолжал: — Но это… но вы… не из-за нас? Мне бы не хотелось думать, что…

На этот счет Пуаро сразу успокоил его.

— Нет-нет. Все это было подготовлено еще в Лондоне. Я всегда строю свои планы заблаговременно.

— Вы не любите ездить куда глаза глядят? Так гораздо интересней!

— Может быть. Но, чтобы преуспеть в жизни, нужно заранее все тщательно подготовить.

— Наверное, так поступают опытные убийцы, — рассмеялся Саймон.

— Да, хотя, признаться, на моей памяти самое яркое и чуть ли не самое запутанное преступление было совершено без всякой подготовки.

С ребячливой непосредственностью Саймон сказал:

— На «Карнаке» вы должны что-нибудь рассказать нам из своей практики.

— Нет-нет, это значило бы, что называется, раскрыть перед вами кухню.

— Так в нее страх как хочется заглянуть! И миссис Аллертон так считает. Ей не терпится устроить вам допрос.

— Миссис Аллертон? Очаровательная седовласая дама с преданным сыном?

— Она самая. Они тоже будут на «Карнаке».

— Ома знает, что вы…

— Разумеется, нет, — вскипел Саймон. — Никто не знает. У меня такой принцип: по возможности никому не доверяться.

— Замечательное убеждение, я сам его придерживаюсь. Кстати, этот ваш попутчик, высокий седой мужчина…

— Пеннингтон?

— Да. Вы путешествуете втроем?

Саймон хмуро ответил:

— Довольно необычно, думаете вы, для медового месяца, да? Пеннингтон — американский опекун Линит. Мы совершенно случайно встретились с ним в Каире.

— Ah vraiment! Вы позволите один вопрос? Мадам, ваша жена, — она совершеннолетняя?

Саймон озадаченно взглянул на него.

— Вообще-то ей нет пока двадцати одного года, но и просить у кого бы то ни было согласия на брак со мною ей не требовалось. Для Пеннингтона это была полная неожиданность. Он совершенно ничего не знал: за два дня до письма Линит с новостью о нашей свадьбе он отплыл из Нью-Йорка на «Карманике».

— «Карманик»… — пробормотал Пуаро.

— Для него было полной неожиданностью наткнуться на нас в каирском «Пастухе».

— Надо же быть такому совпадению!

— Выяснилось, что он тоже поднимается по Нилу, — мы и объединились, как-то неловко, знаете, обособляться. Да оно и к лучшему. — Он снова смешался. — Линит все время была в напряжении — того и гляди, объявится Джеки, и, пока мы были одни, эта тема возникала постоянно. А с Эндрю Пеннингтоном мы вздохнули свободнее, потому что приходится говорить о постороннем.

— Ваша жена не доверилась мистеру Пеннингтону?

— Не доверилась. — Саймон вызывающе вздернул подбородок. — Это вообще никого не касается. Кроме того, когда мы затевали это нильское путешествие, мы думали, что эта история кончилась.

Пуаро помотал головой.

— Она не кончилась. Далеко не кончилась. Я убежден в этом.

— А вы неважный утешитель, мосье Пуаро.

Пуаро взглянул на него с некоторым раздражением.

Он думал про себя: «Эти англосаксы — они ни к чему не относятся серьезно, у них все игра. Они не взрослеют».

Линит Дойл, Жаклин де Бельфор — те достаточно серьезно отнеслись к случившемуся. А Саймон обнаруживал только признаки чисто мужского нетерпения и досады. Пуаро сказал:

— Простите за бестактность: это была ваша идея поехать в Египет в свой медовый месяц?

Саймон покраснел.

— Конечно нет. Я бы поехал куда-нибудь еще, но Линит желала только сюда. И поэтому…

Он запнулся и умолк.

— Естественно, — помрачнев, сказал Пуаро.

Ему стало ясно, что любое желание Линит Дойл подлежит исполнению.

Он думал про себя: «Все трое порознь отчитались передо мной: Линит Дойл, Жаклин де Бельфор, Саймон Дойл. Чей отчет ближе к истине?»