Дознание происходило несколькими днями позже. Оно было отложено на некоторое время, пока полиция устанавливала личность убитой женщины. Это оказалась некая Ванда Полонская, беженка из Польши.
После драматических событий на береговом обрыве Бетти и миссис Спрот, последняя в полуобморочном состоянии, были доставлены на автомобиле в «Сан-Суси», где героическая мать получила горячую грелку, чашку крепкого, свежезаваренного чая и, в заключение, несколько глотков спиртного.
Капитан-лейтенант Хейдок не откладывая связался с полицией, и под его командованием они отправились на место происшествия у обрыва над морем.
Если бы не тревожные вести с фронта, газеты наверняка уделили бы этой трагедии больше внимания. А так ей была посвящена лишь короткая заметка в один столбец.
Оба, и Таппенс и Томми, были призваны давать свидетельские показания. И на случай если кто-нибудь из репортеров вздумает иллюстрировать свой материал портретами даже самых незначительных свидетелей, у бедного мистера Медоуза вдруг что-то случилось с глазами, так что ему пришлось надеть и надвинуть на самые брови скрывающий пол-лица темный козырек. А миссис Бленкенсоп вообще не было видно под шляпой с широченными полями.
Впрочем, все внимание немногочисленных зевак было поглощено миссис Спрот и капитан-лейтенантом Хейдоком. Мистер Спрот, вызванный истерической телеграммой, примчался к жене со всех ног, но вынужден был в тот же вечер возвратиться в Лондон. Он произвел впечатление любезного, но, впрочем, довольно неинтересного молодого человека.
Дознание началось с формального установления личности погибшей. Показания давала некая миссис Кэлфонт, узкогубая, востроглазая дамочка, которая последние месяцы занималась приемом и устройством беженцев.
Полонская, по ее словам, приехала в Англию вместе со своим двоюродным братом и его женой, других родственников, насколько известно миссис Кэлфонт, она не имела. Была, судя по всему, слегка не в себе. Кажется, она пережила в Польше какие-то ужасы, вся ее семья, включая нескольких детей, погибла. Она как будто бы не испытывала, ни малейшей благодарности, что бы для нее ни делали, была молчалива и подозрительна. Часто разговаривала сама с собой, и вообще вела себя как полоумная. Ей подобрали место домашней прислуги, но несколько недель назад она его ни с того ни с сего оставила, даже не оповестив полицию.
Коронер спросил, почему при дознании не присутствуют ее родственники. По этому поводу дал разъяснения инспектор Брасси. Супружеская чета, о которой идет речь, была по закону «О защите государства» задержана в Военно-Морских доках. Эти двое иностранцев проникли в Англию под видом беженцев и сразу же по прибытии попытались устроиться на работу поблизости от военной базы. Они с самого начала вызывали подозрение. У них было на руках больше денег, чем естественно для людей их статуса. Против погибшей Полонской никаких конкретных данных не имеется, но не исключено, что и у нее были антибританские настроения. Вполне возможно, что она тоже была вражеским агентом, а слабоумной лишь прикидывалась.
Миссис Спрот, будучи вызвана, сразу разразилась потоком слез. Коронер допрашивал ее тактично, постепенно подводя к тому, что произошло над обрывом.
— Это такой ужас, — давясь рыданиями, говорила миссис Спрот. — Ужас! Я убила человека. Я не хотела… У меня и в мыслях не было… Но ради Бетти… Мне показалось, что та женщина сейчас бросит ее с обрыва, и надо во что бы то ни стало помешать ей… и я… Боже мой! Я сама не знаю, как это вышло.
— У вас есть практика обращения с огнестрельным оружием?
— Нет, что вы! Только в тирах… на ярмарках, регатах… Но и там я никогда не попадала. Господи! У меня такое чувство, будто я кого-то сознательно уничтожила…
Коронер постарался ее успокоить и спросил, не приходилось ли ей прежде иметь дело с убитой?
— Ах, нет конечно! Я никогда в жизни ее не видела. Думаю, она была не в своем уме, иначе зачем ей было это делать? Ведь она не знала ни меня, ни Бетти.
В ответ на дальнейшие расспросы миссис Спрот сообщила, что ей приходилось принимать участие в вечерах рукоделия в помощь польским беженцам, но помимо этого никаких контактов с поляками в Англии у нее не было.
Следующим свидетелем пригласили Хейдока. Он четко перечислил все меры, которые он принял для обнаружения похитительницы, и описал последовавшие события.
— Вы совершенно убеждены, что убитая намеревалась прыгнуть с обрыва в море?
— Либо так, либо же бросить вниз ребенка. Я видел, что она вне себя от ненависти. Взывать к ее рассудку было бесполезно. Требовалось немедленное действие. Я сам собирался выстрелить и ранить ее, но она держала перед собой девочку, как щит. Я побоялся подстрелить ребенка. Миссис Спрот взяла риск на себя, и ей удалось спасти дочь.
Миссис Спрот опять разрыдалась.
Показания миссис Бленкенсоп были кратки — она просто подтвердила слова капитан-лейтенанта.
Затем вышел мистер Медоуз.
— Вы согласны с тем, что показали по поводу случившегося капитан-лейтенант Хейдок и миссис Бленкенсоп?
— Да. Женщина, бесспорно, находилась в таком состоянии, что к ней невозможно было подступиться. Еще мгновенье, и она бы бросилась с девочкой с обрыва.
На этом свидетельские показания были исчерпаны. Коронер объяснил присяжным, что Ванда Полонская погибла от руки миссис Спрот, но что на последней вины нет. Какие чувства двигали погибшей, неизвестно. Возможно, ненависть к Англии. На некоторых подарках, получаемых польскими беженцами, указываются имена английских отправительниц, может быть, Полонская узнала имя и адрес миссис Спрот именно таким способом, но что толкнуло ее на похищение девочки, представить себе гораздо труднее — возможно, это была какая-то совсем уж безумная мысль, невообразимая для человека в здравом уме. Полонская, по ее собственным словам, перенесла на родине тяжелую утрату, из-за этого она вполне могла повредиться умом. С другой стороны, не исключено, что она была вражеским агентом.
Присяжные вынесли вердикт в полном согласии с речью коронера.
Назавтра после дознания миссис Бленкенсоп и мистер Медоуз встретились, чтобы обменяться впечатлениями.
— Ванда Полонская уходит, и концы, как всегда, в воду, — мрачно сказал Томми.
Таппенс кивнула.
— Да. Глухая стена. Никаких документов, неизвестно, откуда к ней и ее брату поступали деньги, с кем они имели контакты.
— Ловкачи, черт их дери, — вздохнул Томми и потом сказал: — Знаешь, Таппенс, не нравится мне создавшееся положение.
Таппенс оно тоже не нравилось. Известия с войны поступали довольно мрачные. Французская армия отступала, и что-то не похоже было, что военная удача еще может перевернуться. Шла эвакуация из Дюнкерка[271]. Еще день-другой, и Париж падет, в этом не приходилось сомневаться. Выяснилось, ко всеобщему ужасу, что не хватает снаряжения, чтобы противостоять напору механизированных немецких колонн.
Томми сказал:
— Что это, наши обычные головотяпство и нерасторопность? Или за всем этим еще стоит чья-то работа?
— Думаю, что второе. Но доказательств никаких нет и не будет.
— О да, черт подери. Наши противники слишком хитры.
— В последнее время мы выловили немало предателей.
— Верно. Но все мелкая сошка. Самоочевидная публика. До центра, который всем руководит, нам, похоже, не добраться. Там — мозг, организация, тщательно продуманный план, в котором учтены и наша нерасторопность, и наши внутренние распри, и наша привычка долго раскачиваться.
Таппенс сказала:
— Это — наша задача. А мы не получили никаких результатов.
— Кое-что получили, — возразил Томми.
— Карл фон Дейним и Ванда Полонская. Незначительные люди.
— Думаешь, они работали вместе?
— Скорее всего, — нахмурив брови, ответила Таппенс. — Не забудь, я видела, как они совещались.
— Тогда, выходит, Карл фон Дейним организовал похищение девочки?
— По-видимому.
— Но для чего?
—. Вот именно, — кивнула Таппенс. — Я все время об этом думаю. Не видно смысла.
— Зачем было похищать именно этого ребенка? Кто такие Сироты? Люди скромного достатка — значит, не ради выкупа. И ни он, ни она не состоят на службе в правительстве.
— Верно, верно, Томми. Бессмыслица какая-то.
— А самой миссис Спрот ничего не приходит в голову?
— У этой женщины в голове мозгов меньше, чем у курицы, — презрительно отозвалась Таппенс. — Она вообще не способна думать. Считает, что именно таких злодейств и следует ожидать от гадких немцев.
— Вот дура, — рассердился Томми. — Немцы — прежде всего прагматики. Если они шлют своего агента выкрасть ребенка, значит, им это зачем-то надо.
— Знаешь, у меня такое чувство, что миссис Спрот могла бы сообразить зачем, — проговорила Таппенс, — если бы хорошенько подумала. Что-то должно быть, какая-то информация, которой она завладела случайно, возможно, сама не понимая ей цену.
— «Ничего не говорите. Ждите указаний», — процитировал Томми записку, найденную на полу у миссис Спрот. — Да, черт побери, это ведь что-то означает!
— Наверняка. Не может не означать. Единственное объяснение, которое мне приходит в голову, это что миссис Спрот или ее мужу доверено на хранение что-то ценное, доверено именно потому, что они такие ничтожные, заурядные люди, и никому в голову не придет, что это может храниться у них.
— А что, это мысль.
— Мысль-то мысль. Но слишком уж похоже на шпионский роман. Неубедительно как-то.
— А ты просила миссис Спрот порыться в памяти?
— Да. Но трудность в том, что ее это не особенно интересует. Бетти с ней, а до остального ей дела нет. И еще закатывает истерики, из-за того, что, видите ли, застрелила человека.
— Удивительные существа — женщины, — сказал Томми. — Взять, например, эту. Рвалась в бой, как настоящая фурия, перестреляла бы, не моргнув глазом, хоть целый полк, лишь бы вернуть свое дитятко. А потом, всадив поразительным образом пулю прямо в лоб похитительнице, теряет самообладание и проливает ручьи слез.
— Коронер с нее вину, во всяком случае, снял, — заметила Таппенс.
— Еще бы. Я бы, ей-богу, не решился бы выстрелить на ее месте.
— Она и сама бы, наверно, не решилась, если бы соображала, что делает. Она выстрелила просто потому, что не представляла себе, чем рискует.
Томми кивнул.
— Прямо как в Библии: Давид и Голиаф[272].
— Постой, постой… — проговорила Таппенс.
— Ты о чем, старушка?
— Сама не знаю. Сейчас, когда ты сказал про Библию, у меня мелькнула какая-то мысль. Мелькнула — и забылась.
— Ничего не скажешь, ценное подспорье.
— А ты не язви. Так бывает.
— Что-нибудь в связи со стрельбой не целясь?
— Нет, скорее с… Погоди, погоди… По-моему, это было как-то связано с царем Соломоном[273].
— Кедры, храмы, сотни жен и наложниц?
— Замолчи, — попросила Таппенс, — Ты только мешаешь.
— Евреи? — продолжал гадать Томми. — Колена Израилевы?
Но Таппенс качала головой. Немного спустя она сдалась.
— Не могу вспомнить, кого же она мне напоминала?
— Кто? Убитая Ванда Полонская?
— Да. Когда я ее первый раз увидела, ее лицо показалось мне немного знакомым.
— Думаешь, ты ее где-то встречала?
— Нет. Определенно нет.
— У миссис Переньи и Шейлы наружность совсем в другом роде.
— Да, конечно. На них она не похожа. А знаешь, Томми, я много думала об этих двух женщинах.
— И что-нибудь надумала?
— Сама не знаю. Насчет той записки, которую миссис Спрот нашла у себя на полу, когда хватились Бетти.
— И что же?
— Будто бы ее забросили в окно, и в ней был завернут камень, — все это вздор. Ее просто кто-то положил на пол у порога, чтобы миссис Спрот сразу увидела. Я думаю, это миссис Перенья положила.
— Тогда, выходит, миссис Перенья, Карл, Ванда Полонская работали втроем?
— Да. Ты обратил внимание, как миссис Перенья вошла в самый ответственный момент и сразу решила все по-своему: в полицию не звонить! Она взяла дело в свои руки.
— Значит, ты по-прежнему думаешь, что она — Игрек?
— Да. А по-твоему, нет?
— Наверно, да, — с сомнением ответил Томми.
— Томми! У тебя что, есть другая гипотеза?
— Глупость, вернее всего.
— Расскажи!
— Нет. Лучше не буду. У меня нет никаких фактов. Абсолютно никаких. Но если я прав, то мы имеем дело не с Ифеком, а с Иксом.
Томми принялся размышлять вслух:
— Блетчли. Он вроде бы вне подозрений. Против него ничего нет. Типичный отставной моряк, даже, может быть, чересчур типичный. И в конце концов, это ведь он хотел непременно звонить в полицию. С другой стороны, он знал, что мать девочки ни за что не согласится. Угроза, содержащаяся в записке, это гарантировала. Так что он мог без опасений настаивать на своем…
И они снова вернулись к вопросу, который вертелся в голове и не давал покоя.
Зачем кому-то понадобилось похищать Бетти Спрот?
У ворот «Сан-Суси» стояла автомашина с надписью «Полиция».
Таппенс, занятая своими мыслями, не обратила на нее внимания, а поспешила в дом и по ступеням — наверх к себе в комнату. Отворив дверь, она оторопело остановилась на пороге: у окна темнела высокая женская фигура.
— Господи, — недоуменно проговорила Таппенс. — Шейла?
Девушка шагнула ей навстречу. Вблизи Таппенс разглядела ее яснее, увидела, как горят ее глубоко посаженные глаза на трагическом, белом как мел лице.
Шейла произнесла:
— Я рада, что вы пришли. Я ждала вас.
— Что случилось?
Голос Шейлы прозвучал ровно, без выражения:
— Арестовали Карла.
— Кто? Полиция?
— Да.
— О Господи!
Таппенс с горечью ощутила собственную беспомощность. Как ни тих был голос Шейлы, Таппенс отчетливо понимала, что делается у той в душе. Заговорщики они или нет, но эта девушка любит Карла фон Дейнима, и от Сострадания к этому юному существу у Таппенс больно сжалось сердце.
Шейла спросила у нее:
— Что мне делать?
Вопрос прозвучал так простодушно и безнадежно! Что могла Таппенс ей ответить?
— Дорогая моя, — вздохнула она.
Шейла проговорила медленно, врастяжку, будто запела погребальную кельтскую песнь:
— Его увезли. Я больше никогда его не увижу. — И тут же перешла на верхний регистр: — Что мне делать? Что мне делать?
Она упала на колени у кровати и горько зарыдала.
Таппенс погладила ее по темным волосам, потом сглотнула и слабым голосом произнесла:
— Может быть… может быть, это не так. Возможно, его просто решено интернировать. Ведь он же все-таки иностранец, приехал из вражеской страны.
— Они этого не говорили. Сейчас они обыскивают его комнату.
Таппенс неуверенно сказала:
— Ну что ж. Если там ничего не найдут…
— Конечно не найдут! Что они могут там найти?
— Откуда мне знать. Я думала, может быть, вы знаете?
— Я?
В этом единственном слове прозвучало такое искреннее, неподдельное, высокомерное недоумение, что Таппенс сразу отбросила мысль о том, что Шейла Перенья может быть его соучастницей. Эта девушка ничего не знает. И никогда не знала.
Таппенс сказала:
— Если он невиновен…
Шейла перебила ее:
— Какая разница? В полиции ему состряпают дело.
Таппенс возразила:
— Что за вздор, моя милая? Это совершенная неправда.
— Английская полиция способна на все. Так говорит мама.
— Ваша мама может так говорить, но она неправа. Уверяю вас, что это неправда.
Шейла взглянула на нее с сомнением, но, помолчав, сказала:
— Ну хорошо. Раз вы так считаете. Я вам доверяю.
Таппенс стало неловко. Она сказала с упреком:
— Вы слишком легко доверяете людям, Шейла. Может быть, вы напрасно доверяли Карлу.
— Значит, вы тоже против него? Я-то думала, вы к нему хорошо относитесь. И он так считал.
Трогательные юные создания, полагающиеся на симпатию Других людей! К тому же это правда, Таппенс действительно симпатизировала Карлу. И продолжает симпатизировать.
Она устало произнесла:
— Поймите меня, Шейла, хорошее или плохое отношение тут ни при чем. Наша страна воюет с Германией. Есть много способов служить своей стране. Один из них — сбор информации, работа в тылу врага. Эта работа требует отваги, потому что, когда ты пойман, — голос Таппенс дрогнул, — тебе конец.
— Вы думаете, что Карл?.. — не договорила Шейла.
— …служит таким образом своей стране? Разве этого не может быть?
— Нет, — ответила Шейла.
— Понимаете, тогда он должен был приехать сюда под видом беженца, выказывать резко-антинацистские настроения, ну и собирать информацию.
Шейла сказала тихо и убежденно:
— Это неправда. Я знаю Карла. Я знаю его мысли и чувства. Он предан науке, предан своей работе, ценит знания и правду. И он благодарен Англии за то, что ему дали возможность работать здесь. Иногда, слыша, как о Германии говорят с ненавистью, он страдает. Но нацистов он сам ненавидит и не приемлет их идеи, их отрицание свободы.
Таппенс возразила:
— Естественно, он должен был так говорить.
Шейла посмотрела на нее с укоризной.
— Значит, вы верите, что он — шпион?
— Я считаю, что… — Таппенс затруднилась сразу найти верные слова, — что этого нельзя исключить.
Шейла пошла к двери.
— Понимаю. Я сожалею, что пришла просить вас о помощи.
— Но что, по-вашему, я могла бы для вас сделать, дитя мое?
— У вас есть знакомые. Ваши сыновья служат в армии и во флоте, и я не один раз слышала, как вы говорили, что они связаны с влиятельными людьми. Я думала, может быть, они могли бы как-то похлопотать?
Эти мифические Дуглас, Реймонд и Сирил.
— Боюсь, что они бы ничего не могли сделать, — сказала Таппенс.
Шейла вскинула голову. И со страстной горечью проговорила:
— В таком случае для нас нет никакой надежды. Его увезут, посадят в тюрьму и в один прекрасный день придут рано утром, поставят его к стенке и расстреляют — и конец всему.
Она вышла, плотно закрыв за собой дверь.
«Черт бы драл этих проклятых ирландцев! — подумала Таппенс. — Умеют так все повернуть, что и сама уже не знаешь, что думать. Если Карл фон Дейним — немецкий шпион, он заслуживает расстрела. Надо твердо держаться за эту мысль и не позволять, чтобы чары этой юной ирландки превращали простую ситуацию в трагедию героя и мученика»[274].
И тут же еще подумала: «Господи! Если бы это было неправдой! Если бы только это было неправдой!»
Но, зная то, что знала она, разве можно было сомневаться?
Рыбак на дальнем конце Старого пирса забросил удочку и стал аккуратно сматывать лесу на катушку.
— Боюсь, что ни малейших сомнений, — сказал он.
— А знаете, меня это огорчает, — вздохнул Томми. — Потому что он… как бы сказать… славный малый.
— Естественно, мой друг. Они, как правило, славные ребята. Крысы и землеройки не вызываются работать в тылу у врага. Мы имеем дело с храбрыми людьми. И сознаем это. Но тут все ясно, доказательства налицо.
— И ни малейших сомнений, вы говорите?
— Ни малейших. Среди его бумаг с химическими формулами найден список сотрудников, с которыми рекомендуется наладить контакты ввиду их возможных профашистских симпатий. А также план саботажа и запись некой химической реакции, если ее применить к удобрениям, то можно обесплодить большие площади сельскохозяйственных угодий. И все — в сфере деятельности мастера Карла.
Кляня себя в душе за то, что обещал Таппенс задать именно такой вопрос, Томми спросил:
— И наверно, исключено, что ему это могли подкинуть?
Мистер Грант язвительно усмехнулся.
— О! Мысль, конечно принадлежащая вашей супруге?
— М-м, собственно, вообще-то да.
— Обаятельный юноша, — снисходительно заметил мистер Грант. А затем продолжал уже вполне серьезно: — Не думаю, что стоит рассматривать такую возможность. У него имелся запас симпатических чернил[275], а это уже окончательное доказательство. И не обычных симпатических чернил, которые подбрасывают в таких случаях. Не аптечный пузырек на умывальнике с наклейкой «Принимать по показаниям» или еще что-нибудь в таком роде. А довольно хитрое изобретение, я только один раз до сих пор с ним сталкивался, но тогда это были жилетные пуговицы. Пропитанные нужным веществом, понятное дело. Хочешь что-нибудь тайно написать — размочи пуговицу в воде. Но у Карла фон Дейнима были не пуговицы, а шнурки для ботинок. Остроумно придумано.
— Д-да. — Что-то шевельнулось в памяти Томми, неясное, как бы туманное…
Реакция Таппенс оказалась более быстрой. Как только Томми пересказал ей свой разговор с шефом, она сразу уловила самое главное:
— Шнурки? Тогда все понятно!
— Что тебе понятно?
— Ты помнишь, садовая голова, как Бетти почему-то вытянула шнурки из моих ботинок и затолкала в стакан с водой? Тогда я просто удивилась: надо же было ребенку придумать такое! А теперь понятно, что она просто видела, как это делал Карл, ну, и вздумала ему подражать. А он, опасаясь, как бы она не начала болтать о том, что видела, устроил так, чтобы та женщина ее похитила.
Томми сказал:
— Стало быть, тут все ясно.
— Да. Хорошо, когда ситуация обретает осмысленные очертания. Можно больше об этом не думать и продвигаться дальше.
— Нам необходимо двигаться дальше.
Таппенс кивнула.
Положение действительно становилось все напряженнее. Франция всем на удивление неожиданно капитулировала — посеяв растерянность и отчаяние в сердцах своих граждан. Что станется с французским флотом, оставалось неясным. Все берега Франции оказались в руках немцев, и угроза вторжения сделалась вполне реальной.
Томми сказал:
— Карл фон Дейним был всего лишь одним звеном в цепи. А центром является миссис Перенья.
— Да, и мы должны следить за ней. Но это будет непросто.
— Куда там. В конце концов, если она мозговой центр всей организации, ее так легко вокруг пальца не обведешь.
— Значит, миссис Перенья — Игрек?
Томми полагал, что да. Он еще раз уточнил:
— А ты убеждена, что дочь не замешана?
— Абсолютно.
Томми вздохнул.
— Что ж. Тебе виднее. Но если так, то бедняге здорово не повезло. Человек, которого она полюбила, полюбила первый раз в жизни, — и мало того, еще и мать. Что же у нее остается?
— Мы ничего не можем тут поделать.
— Конечно. Ну, а вдруг мы ошибаемся? Вдруг все-таки Икс — или Игрек — это какой-то другой человек?
Таппенс холодно произнесла:
— Ты все еще цепляешься за эту мысль? Не просто ли потому, что тебе так хочется?
— Что мне хочется? О чем ты?
— О Шейле Перенье, вот о чем.
— Тебе не кажется, что ты плетешь совершенный вздор, Таппенс?
— Ничего я не плету. Ты попал под действие ее чар, как и любой другой мужчина.
Томми сердито возразил:
— Ничего подобного! Просто у меня есть своя версия.
— И какая же это версия?
— Я пока еще не хочу ее излагать. Посмотрим, кто из нас прав.
— Лично я считаю, что надо вплотную заняться миссис Переньей. Проследить, куда она ходит, с кем видится. Выяснить все. Где-то должна обнаружиться связь. Сегодня же вечером приставь к ней Альберта.
— Займись этим сама. Я занят.
— А ты что будешь делать?
— Я? Пойду играть в гольф, — ответил Томми.